Пока живешь, душа, - люби!..
Шрифт:
тался бы, к примеру, в журнале «Новый мир»! Какой «бомбой» мог бы оказаться, опубли-
кованный вовремя! Увы, не случилось... Алексей Коротюков напишет свое последнее пи-
сьмо к нам, так и не узнанный в России, в убогой Монтерейской хибаре, где за стенкой
будет плакать соседский ребенок, а во дворе хлопать на ветру чужое мокрое белье.
…А тогда завязалась теплая переписка; к ней подключились и я, и Алешина жена.
Они присылали нам фотографии
тельской цветной фотосъемки. («Кодак» в России был еще не известен).
Алексей рассказывал, что жизнь в Америке не такая уж простая. Русские эмигранты
трех волн держатся друг от друга особняком; у семьи Коротюковых больше друзей среди
американцев, чем среди русских. Ощущение ненужности, одиночества. Писатели не коти-
руются - американцам достаточно Солженицына.
Разговор переключался на детей. Мы рассказали о гибели Глеба. У Алексея и его же-
ны Ирины - своя боль, сын Тимоша. Рядом - Голливуд, зараза наркомании…
Мы поделились печалью - невозможно издать книгу Глеба. И тут Алексей сделал
нам роскошный подарок: прислал заверенные по международным стандартам права на из-
дание своего романа «Нелегко быть русским шпионом» сроком на три года (по замыслу,
гонорар от публикации должен был получить Михаил и на него издать Глеба). Думается, у
Алеши была тайная мысль: он хотел видеть опубликованным свой труд на родине.
Мы приложили титанические усилия - не ради гонорара, ради Алеши. Я перепеча-
тала роман на машинке, чтобы можно было давать на прочтение без риска утерять един-
ственный оригинал. По рекомендации ездила с рукописью в Самару. Потом появилась
77
возможность делать ксерокопии, мы рассылали их по журналам. Но журналы закрыва-
лись, отовсюду - отказ.
Алексей обещал рекомендовать стихи Миши в «Континент» и еще куда-то... Возмо-
жно, действительно что-то было напечатано. Однажды Мише в письме из Киева прислали
десять долларов. За что, мы так и не узнали, но купюру долго хранили «на счастье». Пи-
сьмо прислала знакомая нашего американского друга, которая была в Монтерее, встреча-
лась с Алексеем, он дал ей наш адрес.
Переписка с семьей Коротюковых прекратилась так же неожиданно, как и началась.
Это были самые тяжелые годы развала бывшей страны. Мы разыскивали Алешу, как мо-
гли, еще несколько лет. Полагая, что почта не ходит через океан, просили бросить письмо
в почтовый ящик США людей, которые уезжали туда. Но он больше не отозвался. Не по-
могли и друзья из Интернета…
Не мог он исчезнуть вот так, внезапно. Нет, наверное, в живых нашего Алеши... А
книга
«Михаилу Николаевичу Сопину, чья боль - моя боль. Алексей Коротюков.»
* * *
Престижные квартиры, развалюхи,
Невольные и вольные рабы,
Апостолы, герои, воры, шлюхи,
Все из нее – из классовой борьбы.
Я понял: эта страшная борьба
Плодит в душе чуму, разбой, усталость.
Взглянул в себя – там больше нет раба,
Но человека тоже не осталось...
* * *
Не знал я одежды
Достойнее лагерной робы,
И света не ведал
Светлей, чем в барачной клети.
У гроба, Россия,
Дай снять арестантскую робу.
Дай в саване вольным
Во имя твое отойти.
* * *
Много сказано – прошлого ради.
Я уверен: ему же вослед
Мы расскажем о нынешней правде,
Может быть, через семьдесят лет.
Годы бедствий уйдут вместе с нами
В край распятой любви матерей.
Наши вопли останутся снами
Ледовитых бездонных морей.
Не слыхать автоматного воя.
А в небесной осенней дали
В первый раз, погляди, без конвоя
Над отчизной летят журавли...
78
ГРЯДУЩЕЕ - КЛИНОМ
Еще в Перми Миша написал стихотворение, которое было прочитано моей подругой:
И путь мой не длинный.
И плоть моя - глина.
И слезы - озера.
Грядущее - клином.
Прошедшее - ливни
По пеплу разора...
Подруга сказала:
– Этот тот случай, когда мастерство играет против автора, потому что он пишет не от
жизни. Вот если бы это сочинил какой-нибудь автор из Латинской Америки, можно было
бы признать гениальным.
Подруга жила лакированной обложкой советского образца и не думала о том, что мы
как раз и есть Латинская Америка, только... хуже. Через несколько лет она положит парт-
билет на стол со словами:
– Никакой вины за то, что творилось в стране, у меня быть не может. Я этого не зна-
ла.
Михаил видит гораздо больше, потому что смотрит снизу вверх, а вся нелепая обще-
ственная громада на него давит. Он уже давно убеждает меня, что из тюрьмы вообще вид-
но лучше. Именно поэтому считает, что пребывание в тюрьме для осознания обществен-
ных истин для него было необходимо: «Там сгусток общественного неблагополучия. Сле-
пок нелепостей». Только вот... многовато - пятнадцать лет.