Пока живешь, душа, - люби!..

Сопин Михаил

жавшими из колонии Макаренко. Ребята «прокатились» до Владивостока и обратно. В

1949 году Михаил был арестован за хранение оружия. Отбывал на строительстве котлова-

на Цимлянской ГЭС. Через полтора года освободили по амнистии.

И почти сразу – армия. Михаил был зачислен в танковый десантный батальон - по

тем временам, войска элитные. Он был водителем-механиком.

О послевоенной Красной Армии обычно отзываются хорошо: дедовщины

еще нет.

Однако вспомним фильм «Анкор, еще анкор», который не могут простить режиссеру Пе-

тру Тодоровскому генералы. Были, были и в той армии свои проблемы...

Одна из них - расслоение: тех из начальственного состава, кто «не нюхал пороха», и

призывников, побывавших в полосе боевых действий. Опаленные войной не признавали

унижения, неуважения к личности, мелочных придирок. Они легко вступали в конфликты,

реагировали нервно, могли стать непредсказуемыми в поведении. Например, заходит лей-

тенант в казарму перед сном, требует выстроиться по форме, а солдату надоело обуваться-

разуваться. Он сунул портянки под матрац, а сам голыми ногами - в сапоги. У лейтенанта

взор зоркий:

– Это что такое из-под матраца торчит? Что за сопли?

– Это не сопли, а солдатские портянки!

– Мо-олчать! Ты в какой армии служишь?

– В американской!

– Что-о-о?!

41

– Вы что, сами не знаете, какая здесь армия? (И поехало-пошло...).

Не когда-нибудь, а в час ночи, когда сон солдата должен быть особенно крепок, его

вызывают в штабную комнату на проработку. Михаил сорвался и, схватив автомат,

побежал за лейтенантом, а когда его стали окружать, забаррикадировался в пирамиду с

винтовками, готовый отстреливаться до последнего.

Армейскому руководству хватило мудрости уговорить солдата сдаться, а доводить

дело до трибунала не захотели: это бросило бы пятно на образцовую часть. Проще

представить взбунтовавшегося солдата «дуриком». Михаила отправили в больницу, где он

объявил голодовку. Впоследствии был списан с воинской службы с «волчьим билетом», в

котором указывалось, что такой-то по состоянию здоровья не имеет право работать с

техникой, моторами и вообще быть принятым на престижную, оплачиваемую работу.

Этот «пунктик» сопровождал Сопина по всей жизни. Приходит, бывало, устраиваться на

работу сантехником, а там требуют паспорт и военный билет. В паспорте отметка: выдан

по справке об освобождении. А в военном билете...

Михаил по карманам похлопает и, как бы опомнившись, улыбнется широко:

– Забыл дома! Да вы на меня посмотрите: ну конечно, военнообязанный! Разве не

видно? (Фигура

крепкая, грудь колесом).

При тех должностях, которые он занимал, формальности не соблюдались...

* * *

Когда первый мороз

Опушит

Тополя чистым мехом,

Кто-то в окна стучит,

И зовет,

И ответ мне дает:

«Это я,

Твое имя,

Пропавшее без вести эхо,

Перекатная голь,

Беспризорное детство твое».

И туда обернусь,

И сюда погляжу:

Как ты? Где ты?

Я же сам очевидец:

Ты убито…

Ахтырка… Бои…

А на темном стекле

Обнаженно,

До резкого света:

Ирреальная явь,

Темно-красные слезы мои.

* * *

Дымя,

Мимо изб,

Мимо пашен

Раскатно

Грохочет состав!

А юность

Мне машет и машет,

42

Тревожно

На цыпочки встав.

В бушлате,

Худая-худая,

Как в послевоенном селе,

Наверное, знает – куда я,

Глядит обреченно вослед.

Бомбежки,

Составы,

Обвалы

В жестоком остались былом.

Когда же ты, жизнь,

Миновала,

Со всем, что сбивало и жгло?!

По сердцу –

Скребущие звуки.

Постой!

Обернись в пол-лица...

Скажи мне,

Что этой разлуке

Не будет. Не будет конца!

Скажи!

Я смогу возвратиться!

Хотя бы ладонь подыми!

Но поезд –

Ах, черная птица!..

Крылато качает дымы.

* * *

Как трудно уходить

Из той поры:

Открыл окно,

И в спелый дождь –

Руками!

За садом звезды,

Что твои костры.

Какое счастье

В этой жизни –

Память!

Давным-давно

Не тот уж

Блеск в глазах.

И мир не тот –

От яви до преданий.

А я и сотой доли не сказал

О том, что слышу,

К полю припадая.

Здесь, на земле

Случилось это все:

Ни ты меня,

Ни я тебя не бросил.

Но мертвый ветер

43

Разоренных сел

Нам не оставил

Ни руля, ни весел.

Холодные,

Голодные года

Сменили грохот

Тола и металла.

И вышло так,

Что вдруг и навсегда

Нас по Отчизне горькой

Разметало.

И мы с тобой

Такие не одни.

Ты говорила:

«Если выйти в поле,

То будет слышно,

Как летит над ним

Молчанье душ,

Запекшихся от боли».

* * *

Разметало

Сиротские рати