Пока ночь
Шрифт:
Для того второго, ночного Трудного; ведь существовали два Яна Германа: ночной и дневной - и совершенно различными были их мысли, их страхи. Именно сейчас, на закате и происходила незаметная метаморфоза: определенные вещи уходили вниз, зато другие выныривали над поверхностью реальности. Трудны снова упал в кресло и надел очки; проведя чувствительными кончиками пальцев по шероховатой поверхности обложки Книги он испытал легкое покалывание, как будто здесь существовала небольшая разность потенциалов. Трудный, живущий до заката Солнца, его не почувствовал бы. А вот у ночного Трудного на кончике языка уже был теплый шепот: "Моя..." -
С замком он справился быстро, взломав его перочинным ножом. После этого отложил его на стол очень осторожно, словно бесценный обломок эллинской керамики, а не кусок ржавого железа. Потом втянул воздух в грудь и открыл Книгу. Мертвый свет электрической лампочки пал на пожелтевшие страницы.
Латынь. Латыни он не знал. Сразу же пришла мысль, что с этим следовало бы обратиться к отцу Францишеку, но тут же другая мысль заслонила первую. Не открываться! Не открывать! Не показывать чужим! Вот только что сам он сможет сделать с этими двумя текстами: одним на еврейском, а другим на латыни, одинаково невозможными для прочтения? Трудны осторожно перелистывал толстые страницы. Он ожидал пускай примитивной, но печати - а здесь написанные от руки буквы, бенедиктинская каллиграфия. Он ожидал каких-нибудь иллюстраций, украшенных инициалов, картинок на полях - только ничего подобного и не было: голая и суровая последовательность непонятных слов.
Зазвенел телефон.
Трудны поднялся, взял трубку.
– Трудны.
– Прекрасно, что застал тебя.
– Звонил Янош.
– Что случилось? Контролеры поспешили?
– Ой, даже и не напоминай!
– Так что же?
– Слушай, тебе знаком некий фон Фаулнис?
– Кто, кто?
– Петер Уналус фон Фаулнис, штандартенфюрер СС.
– Впервые слышу.
– Он задержался здесь на праздники. Проездом из Берлина.
– Так чего ты такой перепуганный? Он что, из Sicherheitsdienst? А?
– Я уже тебе сказал, откуда он: из Берлина. И не пускай тебя не вводит в заблуждение его чин; хотя мы оба полковники, я ему, самое большее, только сапоги могу полирнуть. Генерал-майор ему разве что задницу языком не вылизывает. Так слышишь меня, Трудны? Говорят, что у него ходы к самому Гиммлеру.
– У кого, у этого фон Фаулниса?
– Ян Герман снял очки, почесал бровь.
– Ну хорошо, я понял, что нас посетил какой-то серый кардинал, направляющийся из паломничества прямиком из Вольфшанце... Ну а мне что до того?
Янош ужаснулся.
– Что ему до того?! Ты думаешь, чего это я тебе звоню? Так вот, исполняю роль герольда: передаю тебе приглашение позавтракать с штандартенфюрером Петером фон Фаулнисом. Завтра, в главном зале "Ройяля". Девять тридцать. И если опоздаешь, башку тебе откручу.
У Трудного сперло дыхание.
– Смеешься, - просопел он.
– Как же, смеюсь...! Трудны, прошу тебя, скажи мне честно:
Ян Герман добрался до кресла и свалился в него вместе с телефоном; открытая Книга находилась уже вне поля его зрения: произошло неожиданное возвращение дневного Трудного.
– Я этого человека не знаю. В жизни никогда о нем не слыхал. Боюсь, Янош, что кто-то меня подставил.
– Кто?
Трудны в памяти быстренько прочесал последние события.
– Был недавно один такой младший лейтенант из штаба...
– Фамилия?
– По-моему, Хоффер. Ванны генерал-майора.
– Хоффер... записал, проверю. Никого больше?
– Да нет, все как обычно. Ты же знаешь, как оно. Врагов никто себе не выбирает. Хмм, а у тебя, случаем, никаких подозрений, чего эта домашняя собачка рейхсфюрера СС может от меня хотеть?
– Тебя еще сильнее перепугать?
– Что, ничего не сказал?
– Сказал лишь то, чтобы договориться с тобой позавтракать. Я даже и не спрашивал, почему с этим он обратился ко мне. С людьми подобного сорта лучше вообще не иметь дел. Обещай ему все, чего он только не пожелает, во всем соглашайся, плачься и съебывайся оттуда немедленно, как только сможешь. Черт подери, Трудны, ты же поляк!
– Ну правильно. Все так. Gute Nacht.
Ян Герман пошел рассказать обо всем жене. Та жарила фарш для пирожков.
– Что? В самый Сочельник идешь завтракать с каким-то эсэсовцем?
– Успокойся, Виола, я же не мог отказать...
– Ты подумай, какой беспомощный...!
Все закончилось обоюдным раздражением. Ян Герман поймал себя на том, что думает о Виолетте, как о еще одной помехе в ведении дел. Это разъярило его еще сильнее. Спать он лег в самом паршивом настроении. И снилось ему, будто он насилует женщину без лица. Утром проснулся с неясным чувством вины. Глянул на Виолу, которая стояла у окна, повернувшись спиной, крепко сложив обнаженные руки на груди, чуть сгорбившись, засмотревшись в мрачную белизну тихой улицы.
– Сочельник.
– Сочельник, - эхом шепнула она.
– Плохой я человек.
– Успокойся.
Трудны крякнул, вылез из под одеяла, встал, потянулся; подошел к жене сзади, но не обнял ее. В комнате было теплее, чем представлялось; старая печка грела как следует; даже встав только что из постели, Трудны не чувствовал прохлады.
– Я тебе кое-что скажу, - он наклонился над ней, приблизил свои губы к самому ее уху, заслоненному черными, спутавшимися волосами; втягивая воздух, он втянул в себя и ее запах: от Виолы пахло сном. Чувство обоняния у Яна Германа было развито сильнее, чем у многих других людей, непропорционально сильно даже по отношению к другим собственным органам чувств; некоторые моменты, определенные впечатления помнил исключительно по их аромату, а ведь довольно сложно запомнить форму, цвет и фактуру запаха.
– Успокойся, - Виолетта слегка пошевелила головой, как бы желая отстраниться от мужа, но в конце концов отказалась от этого намерения, выбирая неподвижность и пассивность.
– Виолетта, еще немного и я сойду с ума.
Информация заключалась в тоне, каким эти слова были произнесены.
Она развернулась на месте и поглядела ему прямо в глаза, внезапно чуть ли не втиснувшись в его объятия, и в связи с этой нахальной близостью ей пришлось выбирать хоть какое-то выражение лица - Виола выбрала сердитую растерянность.