Пока ночь

Дукай Яцек

– Ну, опять-таки, ни с того или ни с сего, а от освященной воды.

Эти слова заставили ксендза задуматься.

– Правда? Вы считаете...?

– А что, может не так? Пан ксендз сам видел. Даже тарелка с кропилом исчезли.

– Все так, но...

Трудны, из глубины своего кресла, покачал головой.

– Понимаю, что все это слишком банально. Как в тех селянских байках про черта, влетающего через дымовую трубу.

– Гмм, и вправду, не хотелось бы верить, что все так просто...

–

Ну так как? Дьявол? Или же не дьявол?

– Не знаю!
– буркнул Рембалло, грохнув кулаков по поручню.
– Я в этом совершенно не разбираюсь! К иезуитам идите, к епископу! Только, ни в коем случае, не ссылайтесь на меня! Меня здесь не было, и я ничего не видел.

Трудны ухмыльнулся.

– Вижу, что Церковь искоса глядит на священников, которые верят в дьявола.

– Отъебись, пан, от Церкви. Война на дворе, дьяволы ходят в фуражках с черепами. Так во что мне больше верить, во вращающиеся блюдечки или, скорее, в СС?

– Видно на том свете никто не слыхал про Гитлера, - буркнул хозяин.

Они снова помолчали. Где-то в глубине дома часы пробили два. Рембалло выглянул через окно: на дворе сыпал мелкий снежок.

– Что вы имели в виду, говоря, что если бы это было ночью...?

Трудны пожал плечами.

– Днем я выдержу и черта с рогами, но вот в темноте и сердце лопнуть может. Эти зимние ночи... Понимаете: страх. Тут дело не в том, что духи показываются после заката, но то, что после заката их видят люди.

– По-моему, мы слишком много выпили.

– Пан ксендз уже хочет ехать? Не бойтесь, повезу, меня так легко не свалишь.

Рембалло глянул на часы.

– Пора, пора, - буркнул он.
– Все так, надо собираться.
– Он поднялся.
– Надеюсь, что у вас претензий ко мне нет. Во всяком случае, я был с паном откровенен. Уезжайте отсюда, не ищите на задницу приключений. Не знаю, но после того, что увидел... Нужно и вправду быть идиотом, чтобы так рисковать. Вы уж простите, я не хочу говорить хорошие слова...

– Понимаю, понимаю.
– Они вышли в прихожую и одновременно глянули на стенку за лестницей: стояла.
– И даже хочу это сделать: именно ночью. Потому что днем, днем начинаю все высчитывать. Это тоже, видимо, из-за войны: человек привыкает жить в страхе, к неизбежному, повседневному риску.
– Они надели пальто, Трудны надел на голову шляпу, ксендз натянул свой головной убор.
– Пару лет назад я бы не обращал внимания ни на что и мотал бы отсюда, куда Макар телят не гонял. Но сейчас... то ли облава на улице, то ли пьяный солдат, то ли дух в доме, какая разница...

– Ну-у, не знаю. Для меня большая.

Улыбаясь, они вышли к автомобилю, который уже присыпало снегом. Трудны несколькими движениями перчатки очистил переднее стекло. Они уселись, и Ян Герман тронул с Пенкной так же резко,

как и из под дома ксендза.

На сей раз во время поездки они обменялись парой замечаний относительно политической и экономической ситуации, сравнили свои версии последних событий на фронтах и солидарно поругали немцев. Выйдя из машины, отец Францишек подал Трудному руку, которую тот крепко пожал. Он не гасил двигателя, не произносил никаких прощальных слов: просто развернулся и уехал.

Проворачивая ключ в замке своего дома, ксендз с изумлением понял, что визит в доме с привидениями поправил ему настроение; что он практически счастлив. Эта исчезающая стенка, проглоченные полом кропило и тарелка - все эти невозможные переживания родом из готических романов каким-то удивительным образом стали для него освежающими и трезвящими, а уж после смертной, темно-серой монотонности страха и угнетенности, в которые превратились последние дни - почти что спасительными для погружавшейся в ледовую тень души отца Францишека.

Он вошел в столовую и сразу же увидал этих двоих. Они были на ногах. Тот что слева, повыше, молодой и уже совершенно седой, сжимал в костистых пальцах большой, черный пистолет. Тот что справа, постарше, довольно-таки грузный, держал в руке листок клетчатой бумаги, с которого он сразу же начал читать приговор, очень быстро, глотая концовки слов и делая ударения не там, где следует. Когда он закончил, седой поднял пистолет. Он глядел ксендзу прямо в глаза.

– Все так, - сказал Францишек Рембалло.

9

Ночь. Все, что он говорил о ней ксендзу - это правда. Ночь опасна. И дело тут не сколько в страхе, сколько в детской вере - ночью гораздо легче поверить в чудеса, магию, чудища и духи. Засыпая, Трудны с закрытыми глазами прокручивал картины исчезающей стены. Теперь-то он уже был совершенно уверен во вмешательстве адских сил; мрачная тишина затопленного в темной материи ночи дома душила его мысли и принуждала принять без какого-либо согласия существование всего того, что днем не существовало: духи есть, есть, есть. Невозможно отрицать собственный страх, и уж наверняка - не после полуночи долгих зимних суток.

Зачем он вообще привел сюда священника? Сейчас можно было признаться самому себе. Ну конечно, только лишь затем, чтобы тот провел свои латинские ритуалы и доказал ему самому безосновательность мучавших его страхов; даже затем, чтобы высмеять его. Какие такие привидения, что еще за духи, никаких привидений не существует, нету их, вы же интеллигентный человек, неужто я должен объяснять вам очевидное; Церковь борется с суевериями, так что не будьте смешны. Это бы Трудного отрезвило. Тем временем, ничего подобного. Дом его перехитрил. У дома случился эпилептический припадок от пары капель освященной воды.