Похищенный
Шрифт:
Это было правдой: газетчикам сообщили, и они напечатали, что ночной комбинезон был из «гладкого белого трикотажа» и что застегивался он спереди, в то время как этот застегивался сзади и был серым, с карманами на груди.
– Об этом могли знать те, кто работал возле вашего сына, – сказал я.
На лице его вновь появилась гримаса раздражения, он сказал:
– Я уверен, что это ночной комбинезон моего сына.
– Что ж, прекрасно. Вы уверены. Но лучше сначала прочитайте записку.
Он так и сделал.
Мы тоже углубились в ее изучение. Подпись на ней была
Дорогой сэр!
Наш человек не может получить денги. После встречи 12 марта не будет никаких конфиденциальных встреч. Эти мероприятия для нас слишком опасны. Мы больше не позволим найшему человеку вести переговоры, как прошлый раз. Обстоятельства не позволят нам передать вам ребенка, как вы этого хотите. Зачем нам лишний раз переносить ребенка или рисковать, приглашая к себе вашего человека. Об этом не может быть и речи. Кажется, вы сомневаетесь в том, что мы те, за кого себя выдаем и что с ребенком все в порядге. Но у вас есть наша подбись. Она всегда одинаковая, такая же, как была на первом письме, в частности эти три одверстия.
На обратной стороне письмо продолжалось:
Мы высылаем вам ночной комбинезон ребенка; кстати нам пришлось израсходовать дополнительно 3 доллара, чтобы купить ему другой. Пожалуйста, скажите миссис Линдберг, чтобы она не беспокоилась: ребенок хорошо себе чувствовать. Мы только даем ему больше пища, чем указано в диете.
Вы хотите заплатить 70 000 а не 50 000 долларов без того, чтобы вначале увидеть ребенка? Сообщите об этом в нью-йоркской «Америкой». По другому не получится, потому что мы не хотим раскрывать наше местонахождение или переносить ребенка. Если вы хотите согласиться с нашими условиями, поместите в газету следующее объявление: «Я согласен, деньги приготовлены».
Наш план такой: через восемь часов после того, как мы получим денги, мы сообщим вам, где найти ребенка. Если будет какая-нибудь ловушка, то вся ответственность за последствия ляжет на вас.
– Что это значит? – спросил Брекинридж, взяв письмо. – Я имею в виду слова: «Обстоятельства не позволят нам передать вам ребенка, как вы этого хотите»?
– Я умолял его, – сказал Кондон, – повести меня туда, где содержится ребенок, чтобы убедиться, что он здоров и находится в безопасности.
– Если он не позволит нам увидеть ребенка перед выплатой денег, – мрачно проговорил Линдберг, – мы все равно заплатим их.
– В конце концов, – бодро проговорил Кондон, – этот парень до конца сдержал свое слово по отношению к нам. И мы сдержали свое слово по отношению к нему.
– Да, – сказал Линдберг, глаза его заблестели, взгляд их стал безумным. – Нет никаких оснований думать, что они не вернут моего сына, после того как получат свои деньги.
Я промолчал. Пытаться переубедить этих двух чудаков не имело смысла.
– Нам сейчас лучше всего составить наш ответ похитителям, – сказал Кондон, отечески кладя руку на плечо знаменитого
Мы сидели в гостиной. Кондон, Брекинридж и Линдберг долго и подробно обсуждали этот вопрос. Я в обсуждении не участвовал. Я думал о Чикаго, где, наверное, уже таял снег.
– Мы не можем позволить, чтобы переговоры затянулись надолго, – говорил Линдберг. – Если похитители потеряют терпение или газетчики пронюхают об этом, мой сын может поплатиться жизнью.
– Сэр, – сказал Кондон, – я думаю, для нас важно хотя бы попытаться увидеть ребенка до выплаты денег.
Я едва не свалился с кушетки: на этот раз старик сказал нечто дельное.
– Нет, – сказал Линдберг. – Наше положение не позволяет нам предъявлять какие-либо требования. Это их игра, нам придется соблюдать их правила. Поместите в газету объявление, которое они хотят.
В начале четвертого утра в гостиную вошла хорошенькая и строптивая дочь Кондона Майра и предложила нам слегка закусить в столовой. Я не знал, почему она вновь здесь, и не спрашивал. Правда, на этот раз она была несколько дружелюбнее, возможно, причиной этого было присутствие знаменитого полковника Линдберга; а приготовленные ею салат-оливье с курицей и напиток из лимонного сока были просто великолепны. Через полчаса мы начали расходиться, и Линдберг остановился у рояля в гостиной, где на пестрой шали лежал развернутый пакет.
Линдберг быстро и нетерпеливо взял сверток и сразу, словно он был горячим, передал его мне.
– Лучше нам вернуться, – сказал он, – и показать этот костюм Энн.
Я вел машину, а самый знаменитый в мире пилот был моим пассажиром. Довольно долго мы молчали. Мы приблизились к мосту Джорджа Вашингтона: его серебряная дуга едва различалась в темноте, зато прекрасно были видны движущиеся по нему над Гудзоном огни бесконечного потока машин. Мы влились в этот поток, и когда городской Нью-Джерси постепенно перешел в Нью-Джерси сельский, он заговорил:
– Вы считаете меня глупцом, не так ли, Нейт?
– Я считаю вас человеком, которому свойственно ошибаться. Проблема состоит в том, что большинство людей, которые дают вам советы, забывают об этом.
Он рассеянно смотрел в окно, в темноту. На нем по-прежнему были янтарные очки и кепка; он так ни разу и не снял их в течение всей поездки обратно.
– Скорее бы все это кончилось.
– Я вас понимаю.
Он взглянул на меня.
– Вы доверяете Кондону?
– Не очень.
– Вы думаете, он их пособник?
– Возможно. Или простофиля, которого водят за нос.
– А может быть, он именно такой, каким кажется?
– Какой это такой?
– Добросердечный старый патриот, который хочет помочь... – и он замолчал.
– Который хочет помочь «Одинокому Орлу»? Возможно. Но сейчас важнее ответить на вопрос, являются ли эти вымогатели людьми, у которых находится ваш сын.
– Вы думаете, он не у них?
– Они могут действовать на основании информации, полученной от слуг или от Микки Роснера. Например, им известно ничуть не больше того, что известно мне. А что вы обо мне знаете, черт возьми?