Похищенный
Шрифт:
– Мистер Геллер, – сказала она, – я сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь Ричарду.
У нее был небольшой, приятный акцент.
– Это Эвелин Мак-Лин, – сказал я, представляя друг другу женщин, которые посмотрели друг на друга холодным оценивающим взглядом. Как это обычно бывает у двух по-разному привлекательных женщин, они инстинктивно невзлюбили другу друга, но пожали руки и попытались приветливо улыбнуться, что, впрочем, у них плохо получилось.
Она повела нас к небольшому столу возле
– Я принесу кофе, – сказала она. – Хотите со сливками и с сахаром?
– Мне, пожалуйста, черный без сахара, – сказал я; Эвелин попросила кофе со сливками.
Когда хозяйка вышла, Эвелин прошептала мне:
– Ты думаешь, Хауптман... ну, ты понимаешь.
Она хотела спросить, действительно ли у Хауптмана был роман с Гертой, о чем постарался намекнуть на суде обвинитель Уиленз.
– Если он упустил такую бабу, то он сумасшедший, – сказал я.
Она сделала гримасу и стукнула меня кулачком по руке.
Герта вернулась с подносом, на котором стояли заполненные до краев чашки и тарелка с сахарным печеньем.
– С вашим мужем мне бы тоже хотелось поговорить, миссис Хенкель.
– Он вернется не раньше шести, – сказала она. – Он работает в Бронксе.
Хенкель был маляром. Видимо, у Хауптмана было много друзей, строителей по профессии.
– Этот Уиленз, – сказала Герта, откусив крошечными белыми зубами печенье, – пытался скомпрометировать меня и Ричарда. Между нами ничего не было, мистер Геллер. Ричард всегда был джентльменом.
– Вы познакомились с ним на Охотничьем острове?
– Да. Мы часто туда ездили.
– Но когда вы познакомились с Диком, миссис Хауптман не было?
– Кажется, не было. Но мы с Анной потом очень подружились. Мы правда хорошие подруги. Мы с ней провели много времени вместе. Я даже ездила с ней в Трентон. Мы жили в гостинице; она хотела быть рядом с Ричардом.
– Герта... можно называть вас Гертой?
– Конечно. А мне можно называть вас по имени?
Эвелин пила кофе со сливками, и выражение лица ее было не из приятных.
– Да, пожалуйста, называйте меня Нейтом.
– Вы похожи на ирландца, Нейт, но фамилия у вас немецкая, не так ли?
– Мои родители из Галле.
– Я выросла в Лейпциге. Ходила там в школу вместе с Фишем. О нем вы хотите узнать, не так ли?
– Да. Он жил в этом доме?
– У него на этом этаже была обставленная комната – тридцать долларов в неделю. Но весной тридцать третьего он переехал в другую, более просторную квартиру в Йорквилле, недалеко от брокерской фирмы, куда они с Ричардом ходили.
Я вновь отметил про себя ее приятный немецкий
– До переезда Фиша Ричард приезжал к нему сюда, в этот дом?
– Да. Поэтому у Уиленза возникли подозрения относительно наших с Ричардом отношений, – она сделала гримасу; настоящая красотка – я не в силах был обвинять Уиленза за его подозрения.
– Ричард заходил ко мне, когда приезжал к Фишу, и мы пили с ним кофе. Но мы были не одни. С нами были Фиш, Карл, иногда моя сестра.
– Герта, честно говоря, меня ваши отношения с Диком совсем не интересуют.
Глаза ее сверкнули. Она улыбнулась.
– Правда? – спросила она, откусив кусочек печенья.
– Каким человеком был Изидор Фиш? – сквозь зубы спросила Эвелин, вернув нас к предмету обсуждения.
Герта пожала плечами; ее груди под бледно-желтым свитером жили своей собственной жизнью.
– Он был лгуном. Подлым ничтожеством. Единственная правда, которую от него можно было слышать, касалась его здоровья. О своих болезнях он рассказывал охотно и подробно. Говорил, что легкие у него больные потому, что он много времени проводил в охлажденных помещениях, обрабатывая меховые шкурки.
– Вам он не нравился? – спросил я.
– Он действовал мне на нервы. Он всегда действовал мне на нервы, когда шагал взад и вперед по комнате и выглядывал из этого окна в ожидании Ричарда. Он уходил с Ричардом, но иногда, когда Ричард не приходил, уходил один. Я спрашиваю его: ты куда собрался, Иззи? На работу или еще куда? Он говорил, что идет на фондовую биржу.
– У вас случайно нет его фотографии?
– Есть. Этот снимок сделан на Охотничьем острове. Вы можете забрать ее. Правда, я на ней плохо вышла.
– Ничего страшного, – сказала Эвелин со слащавой улыбкой на лице.
Герта встала, и ягодицы ее поршнями заходили под черной юбкой, когда она прошла по крошечной чистой гостиной; заметив мой взгляд, Эвелин лягнула меня под столом по голени.
– Ты ей веришь? – прошептала Эвелин.
– Насчет романа с Хауптманом?
– Да.
– Это не имеет значения. Если бы все мужчины, которые хотели переспать с Гертой, занимались бы похищением людей, то ни один ребенок в этой стране не находился бы в безопасности.
Вскоре Герта вернулась с фотографией, на которой Фиш предстал перед нами темноволосым, угреватым, лопоухим евреем лет двадцати с самодовольной улыбкой на лице; на нем были спортивная куртка и галстук-бабочка. Даже на неподвижном снимке он производил впечатление самодовольного нахала. Герта, красивая, как нераспустившийся бутон, но не такая красивая, как в жизни, сидела позади него, наклонившись и положив руки ему на плечи.
Эвелин посмотрела на фотографию:
– Кажется, у вас с ним были хорошие отношения.