Похищение чародея
Шрифт:
— По этому телефону позвонить? — мягко полковник спросил, без нажима, с некоторой только обидой.
— Простите, я не знал, — сказал Гаузе. — Значит, с другого аппарата придется звонить. А крыса такая смешная, ну ведет себя совершенно как котенок.
— А номер снимать не положено, — сказал полковник и, отпустив телефонный шнур, принялся снова надувать дырявый пакет.
— Зовут меня Гаузе, Петр Петрович, русский, 1940 года рождения, беспартийный, под судом и следствием не состоял, в плену и оккупации не был, родственников
Полковник прервал его, подняв палец.
— Снятие номера, — сказал он, — приравнивается к экономическому саботажу. В то время как у нас каждый лоскут на учете, ты, П-234, нагло, посреди белого дня, выкидываешь его в кусты. А люди старались…
— Какой номер?
— А вот такой.
Полковник извлек из кармана грязную белую тряпку, в две ладони, на ней черным: «П-234».
— Не веришь, что нашли? Не веришь? А волки на что?
Гаузе пожал плечами. Ничего ему эта тряпка не говорила.
— Я искал мамонта, — сказал он. — Не нашел, потерпев крушение.
Вздохнул полковник.
— На суде, — сказал он, — это может послужить водоразделом между жизнью и смертью. А уж лишнюю пятерку я тебе гарантирую.
— Ты слушай, — посоветовал капитан Левкой.
Нос его приблизился к лицу Гаузе, откуда-то, невесть откуда кулак выскочил. И в подбородок Петру Гаузе врезал.
Петр Гаузе поднялся на ноги, раздумывая, откуда кулак взялся, если и полковник, и капитан смотрят на него с интересом, без озлобления, сами не понимают, зачем он на пол садился. Гаузе головой помотал, хотел возразить, но тут увидел на столе пачку папирос «Казбек». И так ему захотелось покурить, что непроизвольно сказал:
— Разрешите папироску, товарищ полковник.
Полковник удивился, пакет на стол опустил, руками развел: вот, мол, какой странный человек мне попался, — и вежливо, пальчиком, пачку через стол повез, к Гаузе.
Но только Гаузе дотянулся до пачки, как кулак его снова настиг. И на пол свалил с помутнением сознания. А в глаза зайчики били, потому что полковник привстал, даже через стол перегнулся, смотрел на Гаузе с сочувствием, но пачку папирос тем временем спрятал в ящик стола.
— Пускай отдохнет до суда, — сказал полковник. — Намаялся.
Он из воздуха бумажку взял, протянул Петру Гаузе.
Гаузе бумажку получил, а Левкой к нему наклонился, авторучку подал, показал, где расписаться в получении.
Это повестка была.
«Товарищеская тройка приглашает Вас явиться на разбор Вашего дела в любое удобное для Вас время от 15 часов до 15 часов 3-х минут завтрашнего дня».
Левкой ручку забрал обратно и стал подталкивать Гаузе к двери, сапогами, и Гаузе даже одобрял его брезгливость, потому что Гаузе был очень грязен.
На четвереньках выполз Гаузе в холл, сержант за столиком головой покачал — ах как нехорошо здесь ползать! — обошел спереди, но не помог, а наступил на руку, очень больно. Гаузе руку
Петру Гаузе казалось, что он спал, только не выспался. И спина закоченела.
Лежал он на нарах, как на вагонной полке.
Было в том вагоне полутемно, Гаузе развернулся из эмбрионального положения, начал елозить спиной по нарам, чтобы спина отошла, и тут понял, что над ним вторые нары и там кто-то есть.
Тот «кто-то» услышал шевеление Гаузе, заскрипел досками — сверху свесились сапоги. Блестящие, со шпорами, съехали вниз, встали у головы Гаузе, и оказалось, что выше сапог — серые кальсоны.
Спустился седоусый старик, крепкий еще. Поверх кальсон поношенный китель.
— Где глаз-то потерял? — спросил он у Петра Гаузе.
— Доброе утро, — сказал Петр Гаузе, человек воспитанный. — Какой глаз вы имеете в виду?
Однако ему только казалось, что он воспитанно разговаривает. На самом деле болтал неразборчиво: рот разбит, язык великоват. Пощупал ладонью лицо — в самом деле, один глаз заплыл, щекой подперт. Догадался:
— Это меня потом били, а я не заметил.
— Бывает. Ты кто будешь?
«Глазок» в двери отодвинулся, оттуда голос:
— П-234 ожидает суда. За побег и экономическую диверсию.
— Ах ты, заботники, — сказал старик, поднялся, к двери подошел, достал из кальсон гвоздь, заклинил им глазок.
Вернулся, спросил:
— Далеко уйти успел?
— Я не ушел, а пришел, — сказал Гаузе. — Все документы утопил и заблудился.
— А номер спорол? Они за это очень серчают.
— Я нашел мертвого человека, на шпалах. С него ватник снял.
— Главное, — сказал старик, — не поддавайся безумию. Я вот сколько лет не поддаюсь?
Сыро, темно, холодно, по стене пауки бегают, окошко трубой под углом вверх уходит. Сколько же лет? Но спросить неудобно, нетактично. Он вместо этого так спросил:
— Где вы чистите сапоги?
— А их чистить не надо. Это личный подарок председателя реввоенсовета товарища Троцкого. Их без ног снять невозможно.
Ну кто из них поддался безумию?
— Где мы находимся? — спросил Гаузе. — Мне многое непонятно. Почему я подвергся избиению и получил повестку? Почему мне никто не верит?
— Повестку покажи, — сказал старик.
Поглядел на бумажку.
— Зря расписался, — сказал он. — Теперь-то уж точно закатают. Тебе сколько оставалось?
— Я, понимаете, по тайге шел, мамонта искал…
— Я тоже бегал, — сказал старик. — Восемь раз бегал.
— Это же недоразумение. Я ниоткуда не убегал. Я сюда случайно пришел. Зачем мне убегать?
— Ну что ж, стой на своем, — сказал старик. — Имеешь право.
Он пошел в угол, там стоял сосуд под крышкой. Старик спустил кальсоны, сел на сосуд. Гаузе отвернулся, чтобы не показаться невежливым. А старик рассуждал: