Пограничье
Шрифт:
За окном мэкнула Зойка, и почти сразу Лорридис произнесла, не отрываясь от вышивания:
— Павлик вернулся.
Книга с глухим стуком упала на пол, когда я вскочила с кресла и неуверенно шагнула к двери. Мама Эро поджала губы, бросив быстрый взгляд на лежащий на полу шедевр русалочьего искусства, а Диллинхель, не глядя в мою сторону, поднял с доски одну из фишек и негромко произнес:
— Полагаю, ты его найдешь за левым крылом дома.
Я раздраженно втянула носом воздух. Уж как-нибудь найду, можете не волноваться. Но вслух я
— Ты уверен? — спросила мама Эро.
— Пусть лучше узнает сразу, — загадочно ответил Диллинхель, а я почему-то испугалась, прижала обеими ладонями вдруг подпрыгнувшее на месте сердце и побежала искать проклятое левое крыло.
Павлик нашелся в саду. Он стоял на коленях под белоствольным кленом и рассматривал что-то спрятанное в его корнях. Самым же удивительным было то, что Зойка, отиравшаяся возле сыщика, не норовила цапнуть его за заманчиво обтянутый новыми штанами зад, а с видом задумчивым и грустным просто стояла рядом.
Я подошла. Листья еле слышно шелестели под моими ногами, но Павлик не посмотрел в мою сторону, я же, дойдя до него, дотронулась ладонью до его спины и заглянула через плечо.
Это был серый камень средних размеров, в центре которого находилась маленькая аккуратная табличка, на которой ровным почерком было написано всего три слова. Безмолвно шевеля губами, я почитала все три. Задумчиво почесала висок и прочла их еще раз вслух:
— Ирокез Могиканович Жмуль.
Павлик вздрогнул всем телом и обреченно вздохнул, а я вдруг севшим от испуга голосом спросила:
— Поль, ты что же, получается, в некотором роде домовой?
Вместо ответа он еще раз вздохнул.
— Можешь начинать смеяться.
Сначала я растерянно моргнула, все еще продолжая сочувственно поглаживать расстроенную спину своего приятеля. А потом до меня дошел смысл его слов, и я разозлилась, больно — надеюсь, что больно — ущипнула его за левое ухо и констатировала факт:
— Дурак ты, Пашка! — и шагнула назад, намереваясь уйти, но ничего у меня из этого не вышло, потому что, не поднимаясь с колен, Эро развернулся и ловко обнял за талию, уткнувшись лбом мне прямо в солнечное сплетение.
— Подожди!
— Чего? — я нахмурилась, недовольная собственной реакцией на его слова и прикосновения. — Пока поумнеешь?
Он хмыкнул и посмотрел на меня снизу вверх, улыбаясь.
— Где моя мама, не знаешь?
— В гостиной, — зачем-то прошептала я. — С Диллинхелем и мальчишками.
— Замечательно, — Павлик с важным видом кивнул. — Тогда за нами точно никто не следит.
— А...
— Иди сюда! — он ухватил меня за локон, выбившийся из прически, и заставил склониться к своему лицу. Я только успела немного удивленно приподнять брови, а он уточнил осипшим голосом, от которого у меня немедленно участилось сердцебиение:
— Не целовал тебя при свете дня еще. Надо срочно исправить
Я подумала, что врет он все. И нет никакой разницы в том, когда целоваться: утром, днем или вечером. И оказалась неправа. Различие было, и весьма ощутимое.
Павлик осторожно лизнул мою нижнюю губу, легонько подул на нее, а потом вдруг стрельнул в меня восхищенным и слегка насмешливым взглядом, и я пропала. Вцепилась двумя руками в его плечи и полностью окунулась в волшебство поцелуя.
Целовался сыщик здорово. Натренировался, наверное, за свою жизнь. Бабник. И слава богам, что натренировался. Я еще какое-то время пыталась ловить хвосты внезапных мыслей, а потом все окончательно стало неважным. И умелость целующего меня мужчины, и то, что нас кто угодно может увидеть, и место совершенно к поцелуям не располагающее, и не самая удобная поза...
Я все еще нависала над стоявшим на коленях парнем и уже начинала чувствовать ломоту в плечах, когда он отпустил мои губы и начал целовать шею, одновременно мягко, но уверенно потянув меня вниз.
— Поль! — я разгадала его хитрый маневр, а он вздохнул с показным сожалением, но все испортил заразительным смехом.
— Иди сюда.
— Поль!
— Я поговорить хочу, правда, — вытянул ноги, откинулся на ствол дерева и щедро предложил воспользоваться собой в качестве стула. Я отрицательно мотнула головой и села прямо в траву:
— О поводах к веселью?
— И о них в том числе.
История o том, как Павликан Ирокезович Жмуль превратился в Пауля Эро
Из дома уходил ночью, наматывая на локоть — пусть будет, злые слезы — и, стараясь не смотреть в сторону родительского крыла.
Родительского...
Скрипнул зубами и слишком громко... В общем, слезы слишком громко по лицу размазал, а потом без зазрения совести перекинул за спину мешок, который почему-то назывался заплечным, и навсегда ушел из отчего дома.
Дом больше не был отчим. Нет, он не стал чужим, он стал другим, он изменился, подстраиваясь под нового хозяина и радуясь смеху старой хозяйки, а чужого и злого подростка он выдавливал из своих стен по капле, намекал скрипом половиц, сырым сквозняком из незакрытых на ночь окон, надоедливым сверчком, просверлившим своей маленькой скрипкой большую дырку в мозгу…
Павлик зачем-то вылез наружу через окно на кухне, проигнорировав дверь, и первым делом устремился к белевшему в темноте клену.
— Прости, — прошептал, дотронувшись кончиками пальцев до холодного камня. Слова не шли на язык, отказываясь произноситься. Хотел рассказать отцу о причинах своего побега, но не смог. Он даже себе признаться не мог, что новый мамин муж оказался слишком хорошим для того, чтобы его ненавидеть. И Павлик искренне опасался, что дрогнет под ироничным блеском все понимающих глаз и... и предаст память об отце, сблизившись с этим... эльфом!