Пограничье

Ли Марина

Какое-то время он уговаривал себя, что все это всего лишь сон, потом решил, что даже если и явь, то явь далекая, к нему лично не имеющая никакого отношения.

А потом она постучала в двери АДа и невозможно прекрасным голосом произнесла:

— Мне говорили, вы ищете нового профессора по этике Магического Вмешательства.

И интенсивность видений увеличилась в разы, достигнув того апогея, когда ждать больше было нельзя. Отсюда и весь напор, все юношеское нетерпение, вся прыть молодости… А на самом деле, просто боязнь потерять ее.

— Вы где остановились? Не в «Трех коровах», я надеюсь?

—

Там… — Ангелина удивленно посмотрела на собеседника, искренне не понимая, чем ему не угодил лучший в Речном городе отель.

— И к лучшему, — противоречиво согласился он. — Идемте, я провожу.

Он рассчитался с хозяином трактира, хмуро и безмолвно отбросив попытку женщины заплатить за свой эль, после чего элегантно предоставил в пользование свой твердый теплый локоть и стремительно увлек Ангелину в смеющуюся темноту ночи.

— Я смотрю, вы здесь хорошо ориентируетесь… — чувство неловкости мешало Ангелине хранить спокойствие и вынуждало ее говорить хотя бы что-то.

— Да.

— И в «Трех коровах» бывали?

— Приходилось.

После очередного поворота неожиданно появился белый угол гостиницы, и Ангелина даже успела удивиться и тихонечко вздохнуть по тому поводу, что путь оказался значительно короче, чем она рассчитывала.

— Вот мы и пришли, — прошептала она.

— Пришли, — согласился он.

— Директор, — она кивнула немного даже слишком церемониально.

— Профессор, — Вельзевул Аззариэлевич сжал ее руку и даже начал склоняться для того, чтобы запечатлеть на пальцах прощальный поцелуй, но в последний момент передумал, притянул женщину к себе и прошептал, ловя губами облегченный выдох:

— Нет времени и желания притворяться.

— Я в десятом номере остановилась, — безответственно тая в его руках, сообщила Ангелина. — Дорогу знаешь?

— Уж как-нибудь найду, — он веками притушил победный блеск в глазах и, сжав одной рукой волосы на затылке, а второй захватив в кулак ткань платья на спине, прошептал:

— Тревожишься о репутации?

— Скорее, о твоей…

Его смех был похож на придушенный стон.

— Тогда поспеши.

— Да.

Она облизала губы и не двинулась с места, вдруг почувствовав неимоверное и, видимо, запоздалое смущение.

— Вель, я...

— Я не шутил, — Ясневский выдохнул сквозь зубы. — Мне было нелегко раньше, но после того, как ты, наконец, решилась произнести вслух мое короткое имя... Лина, — он зажмурился, перекатывая ее имя на языке, и повторил:

— Лина...

— Да?

— Поторопись.

Она мазнула кончиком юбки по его ногам, когда, резко дернувшись, почти взлетела по ступенькам невысокого крыльца, подразнив на секунду мужчину своим экзотическим украшением на симпатичной коленке, затянутой в ласковый шелк.

Двери распахнулись и захлопнулись, раскачиваясь туда-сюда, и только после этого Вельзевул Аззариэлевич смог двинуться с места. Неспешно он вошел в тускло освещенный вестибюль, подошел к стойке вечно сонного портье и, взяв свой ключ, прошел к себе, в одиннадцатый номер.

Он хотел и не хотел рисковать. Хотел, чтобы навязчивые видения, наконец, сбылись, и одновременно боялся, что с его стороны это не то чувство, которое в нем ожидала найти женщина. Страсть действительно была, и не шуточная, но еще

больше было страха, от которого за все эти бесконечные годы так и не удалось избавиться.

Директор Ясневский сделал все, что мог.

Приехал в Речной город.

Пришел в тот самый кабачок из видения.

Снял соседнюю с ее номером спальню.

И все равно боялся. И непонятно, чего больше: того ли, что будущее вильнет хвостом, оставив его с носом, или того, что Ангелина узнает о его истинных причинах и грубом расчете.

— В печь сомненья! — прошептал мужчина. В конце концов, судьбе лучше знать, быть ли им вместе. И пусть эту самую судьбу, свою и чужую, пан Ясневский менял не единожды, сегодня он предпочел посчитать судьбоносной ту ночь, когда он так опрометчиво поменялся со старой ведьмой своей кровью.

В три шага он преодолел расстояние от номера одиннадцатого до номера десятого и, повернув ручку, открыл незапертую дверь. Свет в комнате не горел, а лунного сияния было недостаточно, чтобы осветить комнату. Долю секунды Вельзевул Аззариэлевич обрабатывал информацию, не понимая, почему Ангелина не активировала ветви на потолке — с хозяина «Трех коров» станется не заменить перегоревшие отростки на новые — а затем он заметил тело, лежавшее на кровати.

Сначала мужчина улыбнулся. Конечно же! Как он не догадался. Она так мило смущалась. Понятно же, что будет продолжать прятаться от него и сейчас, но потом он обратил внимание на то, как именно женщина лежала. В такой позе не ждут мужчину, вся поза говорила о том, что она…

— Какого дракона! — прорычал Вельзевул Аззариэлевич и стремительно шагнул к кровати, чтобы удостовериться в том, что его догадка оказалась верной. Женщина действительно была без сознания. — Лин…

Наверное, если бы директор Ясневский не был так сильно увлечен мыслью о том, что должно произойти сегодня ночью на этой кровати, если бы он не видел эту комнату раз сто в своих жарких снах, уже давно намертво переплетшихся с фантазиями, он бы зажег сначала освещение, а потом бы уже прошел к постели. И если бы он так поступил, он, естественно, заметил бы темную фигуру, сжавшуюся в углу комнаты. Тогда, наверное, сны еще могли стать реальностью, но Вельзевул Аззариэлевич не зажег светящиеся ветви, а потому мощный удар по затылку стал для него полнейшей неожиданностью. Он повалился вперед, прямо на бессознательное тело женщины, которую он так хотел спасти и любить, все-таки успев удивиться тому, что будущее вильнуло от него в сторону. Это случилось далеко не впервые, такое бывало и ранее, в конце концов, стихия Времени — самая привередливая из всех стихий…

А потом обморок накрыло приступом провидения. Судьба, не считаясь с желаниями провидца, торопилась рассказать ему об изменениях, произошедших в будущем из-за одной маленькой ошибки самого самоуверенного в мире директора.

Все как всегда началось с тугой боли в висках, а затем сознание стремительно засосало во временную воронку и выкинуло в пыльную комнату, заставленную коробочками разного размера, пакетами и рулонами разноцветной бумаги. Пахло лавандой и розовым маслом, и где-то за шторой, отделявшей каморку от большего помещения, кто-то, судя по тихим звукам, переставлял с места на место стеклянную посуду, напевая тихонечко под нос нежным голосом: