Поезд
Шрифт:
Мысль, что можно влюбиться через Интернет вдруг показалась страшно нелепой, и я захихикал. Ленка толкнула меня в бок и сказала, вытирая выступившую слезинку:
— Идиот! Ничего смешного! Это так романтично… Придурок…
Ульман с серьезным видом кивнул, поднял рюмку и произнес с придыханием, можно даже сказать интимно:
— За любоф-ф-ф-ф!
Еще он сказал:
— По этому поводу есть прекрасный армянский тост…
Не дожидаясь собственно тоста, мы с Ленкой чокнулись и выпили.
Лена сказала:
— Теперь мой долг, чтобы ты выжил до конца поездки, Юрка. Мне не удалось спасти свою любовь, но я помогу твоей. Клянусь. Будешь мне, как брат. Я на полном серьезе говорю.
К горлу подступил комок, и чтобы сдержать проклятые слезы я сказал:
— Ребята, я вас люблю! Давайте еще выпьем!
Но в это момент что-то заскрежетало, и Ульман закричал, затыкая уши:
— Смотрите, смотрите!
Скрипели, естественно городские врата. Все было рассчитано до секунды, и наш поезд проскочил раскрывшиеся створки исполинских ворот почти мгновенно. Они тут же стали закрываться, но мы на это не обратили внимания.
Мы прильнули к грязному окну и смотрели на небо. Ульману не хватило места, и старичок проворно вскарабкался на верхнюю полку, стал наблюдать за пейзажем оттуда.
Небо.
Голубое— голубое, чистое-чистое, как если бы вдруг разом сбылись все мои мечты. Поле —зеленое-зеленое, не испорченное пластиком и металлом, и только ближе к горизонту виднеется труба монорельса, по которой путешествуют локальные боги. Да, элита больше защищена от внешнего мира, зато им не увидеть того великолепия, что открылось нам.
— Здорово! — прошептал я.
Ленка сказала:
— А было бы совсем здорово, если б мы ехали в бронированном электровозе, как машинисты.
Я еще некоторое время любовался на небо, которое не закрывал купол, но потом всем стало скучно, и Ульман предложил:
— А может, еще по водочке?
На том и порешили.
Лучи заходящего солнца прорывались сквозь стекло и слепили глаза. Я зевнул, скривился — во рту, словно в пепельнице. Перегнулся, схватил со столика стаканчик, наполнил его густым томатным соком. Проглотил залпом — как водку накануне.
В голове чуть-чуть прояснилось. Даже появились какие-то мысли.
В соседнем «отсеке» плакала женщина. Я спрыгнул с полки, осторожно перешагнул храпевшую на полу Ленку, достал сигарету, подошел к окну. Закурил, наблюдая за пролетающими мимо однообразными серо-зелеными полями. Это сначала они показались мне сказочными, волшебными лужайками — но было это до того, как мы оприходовали несколько чекушек. Вернее, до того, как я проспался. Теперь все представлялось в сером цвете. Жизнь, эта поездка, вагон…
Все, кроме Саши.
Плач
Я аккуратно затушил сигарету о чугунную урну возле окна, прошелся по коридорчику, с независимым видом насвистывая простенькую мелодию.
Темноволосая толстая женщина лет сорока, облаченная в дорогущий серо-зеленый костюм, сидела в позе лотоса на нижней полке и рыдала. Лицо она прикрыла огромными мозолистыми ладонями, сквозь толстые пальцы выглядывал толстый красный нос. С кончика носа то и дело скатывались слезы.
Рядом замерла девочка лет десяти. Скорее всего, японка. На ней был строгий темный костюм: сине-черная блузка и юбка ей в тон, плюс аккуратно выглаженный белый галстучек и стильные сандалики. Прическа модная, «под мальчика». Лицо симпатичное: тонкий нос, узкие, но выразительные голубые глаза, стройная фигурка. Девочка сидела не шелохнувшись, и мне пришло в голову, что это вовсе не живой человек, а манекен.
Еще я подумал, что по закону детям до четырнадцати лет запрещено ездить на обычных поездах.
— Привет, — сказал я.
У странной парочки, похоже, совсем не было вещей, и складывалось впечатление, что их запихнули в вагон перед самым его отбытием. Неожиданно для самой парочки.
— Что-то случилось? — ляпнул я.
— Мама грустит по папе, — не меняя положения, произнесла девочка. Получилось у нее это серьезно, почти как у взрослой.
Женщина заплакала еще горше, подтянула колени к лицу и уткнулась в них носом. Пухлое тело тряслось в рыданиях.
Она совсем не напоминала мать девочки. Ни по поведению, ни по внешности.
Я спросил:
— Вам помочь?
Девочка не шелохнулась, и мне показалось, что говорит вовсе не она, а кто-то другой. Захотелось заглянуть под полку и проверить, не прячется ли там чревовещатель.
— Нам надо добраться живыми до деревни Костры. Поезд прибудет туда завтра вечером.
Потом она все-таки посмотрела на меня, и в ее голубых глазах я не увидел жизни. Это было страшно. Я помотал головой — блин, никогда ведь не верил в предчувствия. Что произошло сейчас?
— Меня зовут Юки, — сказала девочка. — А маму — Тамара.
— Она действительно твоя мама? — ляпнул я. И поспешно исправился: — Извини… я не то хотел сказать… Меня зовут Юра.
Девочка вежливо улыбнулась:
— Да, она моя мама.
Потом она сказала:
— Будите ваших соседей. Совсем скоро наступит ночь.
В этот момент мама Юки запричитала, зашептала что-то непонятное, упала лицом в подушку — ее плечи тряслись, как у припадочной.
Я попятился к своему отсеку.
— Мама немножко расстроена, — сказала Юки, поглаживая левой рукой спину Тамары.