Поезд-беглец
Шрифт:
— Ребята, побыстрее тряпки ко мне бросайте. Дайте пройти…
А этой бабе чего надо? С ее-то задницей и работать охранником в тюряге! Только бы ребята выручили, а то начнет каждую дерюгу рассматривать.
— Эй, девушка, проверь-ка, чего ему там в тележку насовали… Ищи получше!
Молодцы-ребята, услышали мой призыв…
— Лучше, дорогая, в моих штанах поищи! У меня тоже найдется, чего тебе сунуть…
Удачно сострил. Толстяк, в другой раз я бы посмеялся над твоей шуткой. У кого в штанах бессмысленно что-либо искать, так это у тебя. И под юбку ты вовремя полез — она, как ужаленная, от тележки и от твоей решетки отскочила. Бросилась мне дверь открывать. Я — твой должник, Толстяк, ты мне пять минут сберег. А то и все десять.
— Белье в прачечную!
С этим криком я выскочил в коридор, а там меня уже ждал Мэнни:
— Опаздываешь,
И в ту же секунду скрылся в моей тележке вместе с приличных размеров спортивной сумкой. Мгновенно зарылся в грязном белье, будто всю предыдущую жизнь только этим и занимался. В Аризоне я один раз видел нечто подобное: змея в песок ушла, доля секунды — и нет ее… Я двинул тележку и повернул за угол, пробормотав:
— Прости, друг. Нас с помывкой задержали. — И истошно завопил:
— Белье в прачечную!
В конце коридора сидел Джексон. Он слышал мой крик и равнодушно листал журналы в поисках голых красоток — помешаны, что ли, все негры на телках? — ив ожидании моей тележки. Нужно чем-то отвлечь Джексона, иначе он нюхом почует что-нибудь подозрительное. В его дежурство происшествий не бывает. О побегах уж я и не говорю. Только бы отвлечь от тележки!
— Пропусти, начальник. Белье в прачечную везу. Пропусти!
Как же медленно он отпирает дверь! Вылупил на меня свои зенки…
— Как жизнь, Джексон?
— А что?
Он открыл — наконец-то! — эту дерьмовую дверь и пропустил меня.
— Да нет, ничего. Везу вот белье в прачечную и думаю: а поинтересуюсь-ка я, как дела идут у начальника.
— А чего тебе-то? Чего ты это вдруг заинтересовался? Может, случилось что?
Джексон запер дверь, повернулся ко мне и резко и неожиданно наклонился над тележкой…
Я понял: если Джексон начнет рыться в грязном белье, если он хотя бы лапу свою поглубже сунет, — это конец. И я воскликнул (не столько громко, сколько неожиданно для охранника): «Да, Джексон! У меня же для тебя сюрприз, приятель!» Тот застыл, повернул голову, недоверчиво взглянул на меня: «Какой еще сюрприз?»
Первый раунд — за мной. Продолжаю натиск: «Ну как же?! Ты что, забыл?» Сам мне рассказывал, что твой наследник собирается в этом году в «Золотых перчатках» выступать…» Джексон разогнулся, любопытство взяло верх:
«Ну и?..»
И второй раунд — мой. Теперь — поразить его наповал… Я вытащил из-за пазухи свои любимые перчатки, чемпионские, политые кровью и потом, обласканные мною, и протянул их Джексону: «Держи, приятель, они твои», — после чего тут же толкнул тележку с бельем и с Мэнни на площадку грузового лифта. Джексон не мог глаз оторвать от подарка, машинально протянул руку в сторону и нажал кнопку «Вверх», пробормотав: «Спасибо, Бак». О, как медленно ползет этот черепаший лифт! Надо поэффектней провести концовку поединка с этим негром… Я потрепал его по плечу: «Да ладно, чего уж там… Знаешь, Джексон, что я тебе скажу… Ты всегда казался мне чертовски добрым малым, а потому я уступаю тебе это свое дерьмовое хозяйство всего за 80 „зелененьких“. Мне-то они за две сотни долларов достались, но тебе, начальничек, я уступаю за 80, так и быть»… Ха! Он растерялся, как будто я ему сказал, что Рэнкен сдох: «Бак, у меня нет 80 долларов…», — и хотел, было, вернуть мне перчатки, но тут я его и достал: «Нет проблем, начальник. Какие могут быть счеты? Я же сказал: с тобой-то мы найдем общий язык. Я боксер, твой сын боксер… Считай, что тебе долгосрочный кредит открыл… Ну, скажем, ты вернешь мне бабки, когда они у тебя появятся!» И я, довольный, заржал, а Джексон тоже не удержался и хмыкнул: «Тогда, конечно, все в порядке».
Наступила пауза. Сколько же будет ползти этот дерьмовый лифт! Я повторил: «Нет проблем, начальник! Я знал, что мы с тобой всегда договоримся. Что все будет „о'кей“… Джексон кивнул, не отрывая глаз от моих роскошных, перевязанных чемпионской ленточкой перчаток:
«Да уж… Рукавички что надо!» И снова — пауза. Молчать нельзя! У ниггера нюх, как у овчарки! А у меня в голове — пустота. Только одна строчка вертится: «А у моей маленькой Мэри есть одна маленькая штучка…» И я нелепо брякнул опять про перчатки: «Правда, нравятся?»
Джексон посмотрел на меня повнимательней: «Да, конечно», — и я не выдержал, отвел взгляд в сторону… О, спасение мое! На стуле Джексона лежал журнал, который он листал в ожидании моей тележки. Это был свеженький номер. «Девчушки». Я сам обожаю рассматривать снимочки, выбирая, кого из малышек я трахнул бы при первой же встрече. Мне даже не понадобилось разыгрывать восторг:
«Везу белье в прачечную, начальнички. Белье в прачечную везу».
Внутренние ворота открылись, и я вкатил тележку во дворик. Темнота на улице — глаз выколи! Если бы не прожектор охраны, не сразу и сообразишь, куда ехать. Теперь миновать вышку с часовым — и бегом к стене дизельной, в спасительную тень. Вспомнил Джексона и вполголоса, обращаясь к Мэнни и надеясь, что он меня слушает, говорю: «Видал такого?.. Эти белые кошечки все время достают сукина сына Джексона…» Из глубины тележки донеслось глухо: «Заткнись!» И это вместо благодарности?.. У дизельной я тормознул: «Все в порядке, приятель. Вылезай! Вылезай…» Белье зашевелилось, и показался Мэнни. Он отряхнулся, расправил с хрустом плечи, перемахнул через борт тележки. Я нерешительно сказал ему: «Ну, давай, топай…» Мэнни на ходу ответил: «Спасибо, малыш». Я теперь твой должник», — и исчез за дверью дизельной. Все заготовленные заранее речи выпали из моей памяти, голос в один миг сел, и я прохрипел: «Эй, Мэнни… Возьми меня с собой», — но дверь медленно закрылась за ним. Я затоптался на месте: «Вот черт! Я тоже иду», — и начал зачем-то вытряхивать грязное белье из тележки: «Я тоже иду, дружище! Провалиться мне на этом месте»… Мне понадобилось несколько секунд, чтобы решиться. В конце концов, почему Мэнни может на это пойти, а я — нет? «Да, черт возьми, я иду! Я иду, Мэнни. Я тоже делаю ноги…» — и, приоткрыв дверь, я скользнул в кромешный мрак дизельной.
Когда глаза привыкли к почти полной тьме, я увидел в глубине здания, рядом с огромной застывшей машинной глыбой, голого Мэнни, который мазал себя каким-то дерьмом и обматывал кусками ленты-липучки. Мне показалось на мгновенье, что он свихнулся, и я окликнул: «Эй, Мэнни!..» Голос мой гулко отозвался в стенах дизельной, и Мэнни раздраженно оборвал меня: «Заткнись, кретин! Что ты здесь делаешь?» «Ну, я подумал, может, я пригожусь тебе, приятель…» Он снова презрительно проговорил: «Да что от тебя толку?» Я взорвался: «Да пошел ты… У меня две руки, а у тебя, что ни говори, одна. И потом, я ведь могу не только самого себя тащить, так что… В общем, смотри…» Уже спокойно Мэнни добавил: «Я взял теплые свитера». Он хотел остановить мой порыв, но еще больше подстегнул меня, и я завопил: (если можно завопить почти шепотом): «Вот сукин сын! Посмотрите-ка на этого придурка» Наверное, Мэнни был покорен именно тем, что я не сломался под его напором. Он сказал только: «Ладно. Раздевайся. Обмазывай себя тюленьим жиром и обматывай липучкой…»
Я начал раздеваться и, чем больше снимал с себя одежды, тем сильнее чувствовал дьявольский холод зимней аляскинской ночи. К тому же меня колотила дрожь исчезающего напряжения после поединка с Джексоном, и я лишь бормотал: «Ладно… Ну, держитесь… Ладно…» Когда же первый шлепок вонючего и разбавленного еще каким-то дерьмом жира растекся по моему телу, пронзил меня, я вскрикнул: «О, мамочка! Какая мерзость!» Но, глядя на Мэнни, я все больше входил в ритм его движений: шлепок жира — оборот липучки вокруг тела — шлепок жира… Я только приговаривал: «Черт побери! Черт побери!» Через минуту все было закончено, и я спросил: «Отлично, Мэнни… Что делаем дальше?» — но он опять оборвал меня: