Поэмы Оссиана
Шрифт:
* Отмечалось уже, что Оссиану доставляет большое удовольствие описывать ночные сцены. В какой-то мере это объясняется меланхолическим расположением его духа, которому нравилось останавливаться на предметах, исполненных сумрачного величия. Даже другим поэтам, не столь возвышенным, как Оссиан, лучше всего удавались описания такого рода. Величаво-сумрачные сцены глубже всего воздействуют на воображение, забавные же и легкие предметы лишь касаются поверхности души и сразу исчезают. Человеческий ум по природе склонен к степенности; легкомыслие и беззаботность могут ему быть приятны, но они слишком часто обличают недостаточную способность суждения и прискорбно мелкую душу. Ночные описания Оссиана стяжали добрую славу у последующих бардов. Один из них выразил свои чувства
"Мне приятнее ночь на Коне, мрачный напев Оссиановой арфы, приятнее мне они, чем белогрудая гостья моих объятий, чем нежнорукая дочь героев в час моего покоя".
Хотя предание сохранило мало достоверных сведений об этом поэте, они однако, позаботилось сообщить нам, что он был очень стар, когда написал это двустишие. Он жил (в каком веке, неясно) на одном из западных островов и носи имя Turloch Ciabh-glas или _Турлох седовласый_.
"Зачем являешься ты посреди моих сновидений?
– молвил Фингал внезапно проснувшись.
– Мне ли забыть тебя, сын мой, и твой огненный путь на поле сражений? Не так принимает душа короля деянья могучих бойцов. Они для нее не молнии луч, что сверкнет и исчезнет бесследно. Я помню тебя, о Филлан, и мой гнев разгорается".
Король схватил копье смертоносное и ударил им в зычноголосый щит, в свой щит, висевший высоко в ночи, зловещее знаменье брани.* Тени бросились врассыпную, и смутные их очертания уносились на ветре. Трижды донесся с долины извилистой голос смерти. Арфы бардов сами собой на холме зазвенели печально.**
* Барды последующих времен сочинили множество небылиц об этом чудесном щите. Они рассказывают, что Фингал как-то во время похода в Скандинавию повстречал на одном из островов близ Ютландии знаменитого волшебника Луно. Этот Луно почитался Вулканом севера, и он уже изготовил полное вооружение для многих скандинавских героев. Трудность, однако, состояла в том, что каждый, кто хотел, чтобы Луно изготовил ему вооружение, должен был превзойти его в волшебстве. Фингал, несведущий в заклинаниях и чародействе, добился отвагой того, чего не удавалось достичь другим при всем их колдовском искусстве. Когда Луно потребовал, чтобы Фингал показал свое умение, король извлек меч, рассек одеяние волшебника и вынудил его, голого, спасаться бегством. Фингал последовал за ним, но Луно, добежав до моря, с помощью волшебства пошел по волнам. Фингал преследовал его на судне и после десятидневной погони настиг на острове Скай; там он заставил его соорудить горн и выковать этот щит и прославленный меч, поэтически именуемый _сыном Луно_.
– Таковы удивительные небылицы, сочиненные новыми шотландскими и ирландскими бардами на основе сказаний Оссиана.
** В те времена верили, что в ночь накануне смерти знатного и прославленного человека арфы бардов, состоявших при его семействе, сами собою издают унылые звуки. Объясняли это, употребляя выражение Оссиана, _легким прикосновением духов_, которые, как считалось тогда, обладают способностью предвидеть события. Такое же мнение долгое время было распространено на севере, где этот своеобразный звук назывался _предостерегающим голосом мертвых. Голос смерти_, упомянутый выше, иного рода. Считалось, что каждому человеку сопутствует дух, который в ночь накануне его смерти, уподобившись ему обликом и голосом, является некоторым людям в той позе, в какой этому лицу предстоит умереть. _Голоса смерти_ это предупреждающие вопли таких духов.
Он снова ударил в щит: битвы явились войску его в сновидении. Широкосмятенная сеча над душами их сверкает. Лазоревощитные короли нисходят на брань. Вспять глядящие рати бегут, и могучие подвиги полусокрыты сверканием стали.
Но когда раздался третий удар, в расселинах скал встрепенулись, олени. В пустыне раздался пронзительный крик испуганных птиц, носившихся в воздухе. Сыны Альбиона привстали и потянулись к копьям. Но вновь тишина осенила воинов: они узнали щит короля. Сон опять их вежды смежил; тьма и покой воцарились в поле.
Но ты не спала во мраке,
* Бард, живший несколько веков после Оссиана, был настолько тронут красотой этого места, что довольно близко следовал ему в поэме о великих битвах шотландского короля Кеннета Мак-Алыгвна с пиктами. Поскольку поэма эта длинна, я привожу здесь лишь пересказ ее с переводом отрывка, имеющего особенное сходство с тем местом "Теморы", что находится сейчас передо мною. Когда Кеннет готовился к этой войне, завершившейся уничтожением пиктского государства, сестра его Флатал, желая внести свою долю в отмщение за смерть ее отца Альпина, варварски убитого пиктами, попросила, чтобы он разрешил сопровождать его в походе. Король, хоть он, возможно, их одобрял доблестные намерения своей сестры, все же отказался удовлетворить эту просьбу, сославшись на ее пол. Однако героиня переоделась молодым воином и, сопровождая в таком виде войско, совершила немало доблестных подвигов. В ночь накануне полного разгрома пиктов Кеннет, согласно обычаю шотландских королей, удалился на холм за пределами лагеря, чтобы обдумать распоряжения, которые ему надлежало сделать в предстоящей битве. Флатал, в заботе о безопасности брата, тайно пошла на близлежащую скалу и встала на стражу, дабы предупредить внезапное нападение врага. Кеннет заснул, не снимая доспехов; меж тем Флатал заметила отряд пиктов, окружавших холм, где лежал король. Продолжение этой истории мы узнаем из следующих слов барда.
"Очи ее, как звезды, над равниною обращались. Она трепетала за племя Альпина. Она узрела мерцанье врага. Сделала шаг и снова застыла на месте. "Зачем ему знать о Флатал, ему, королю мужей? Но чу! все внятнее шум. Нет, это ветер ночной свистит в моих кудрях. Однако я слышу бряцанье щитов!" Ее длань отпустила копье. Звон от скалы отдается. Вождь поднимается тяжкою тучей.
"Кто будит Конада из Альбиона на его потайном холме? Мне послышался сладостный голос Флатал. Зачем, сестра, пришла ты блистать на войне? У источников девы склоняют синие очи свои. Кровавая брань не для них".
"И мне, деве арфы Флатал, был родителем Альпин из Альбиона. Но, Конад могучий, повержен он, и вспыхнуло сердце мое. Стану ли я у источника тайного взирать на кровь супостатов? Я орел молодой на Дуро, о король Друм-альбина вихрей"".
Далее бард уже перестает подражать Оссиану в ущерб своей поэме. Кеннет с помощью сестры прокладывает путь через передовые части противника и добирается до своего войска. Бард приводит перечень шотландских племен, шедших на битву, но, коль скоро он жил много позже Кеннета, на его сведения нельзя особенно полагаться.
Снова разносится звон щита! Она пустилась бежать. Снова застыла на месте. Пыталась заговорить. Голос ей изменил. Она узрела его в доспехах, мерцавших при свете небесных огней. Она узрела его в тени кудрей, что ветер ночной развевал. От страха она повернула вспять. "К чему пробуждать властителя Эрина? Не о тебе он мечтает в своих, сновидениях, дочь Инис-хуны!"
Еще ужаснее щит прогремел. Суль-мала трепещет. Шлем ее падает. Гулко откликнулась скала над Лубаром, когда сталь по ней покатилась. Вырвавшись из ночных сновидений, Кахмор приподнялся под деревом. Увидел он деву вверху на скале. Мерцающий луч багровой звезды виднелся сквозь волны ее кудрей.
"Кто там приходит ночью к Кахмору в пору его сновидений? * Ты, быть может, приносишь весть о брани? Кто ты, сын ночи? Быть может, стоит предо мною тень старинных времен? голос из облачных недр, вещающий мне об опасностях Эрину?"
* Поспешность изложения не всегда позволяет Оссиану помечать речи именами тех, кто их произносит. Чтобы избежать неясности, могущей при этом возникнуть, я иногда брал на себя смелость добавлять такие обозначения в переводе. Но в этом диалоге Кахмора и Суль-малы их речи настолько передают характеры говорящих, что нет нужды в каких-либо вставках, чтобы отличить их друг от друга.