Подземелье
Шрифт:
Вернуться в Мексику оказалось не страшно. Он вдруг понял очевидную вещь: если у тебя есть деньги и возможность снять квартиру в благополучном районе, не так уж и важно в какой стране ты живешь. Денег по местным стандартам у него было более чем достаточно: Артем разделил с ним поровну все, что осталось после закрытия Подземелья. Первое время он пробовал себя в роли обычного горожанина: выходил гулять в парк, ужинал в ресторанах, ходил на какие-то концерты — лишь бы хоть чем-то забить свою жизнь. От скуки он часами занимался в спортзале, и все равно по ночам боль в спине давала о себе знать.
Он думал о том, как очнулся в тот день и понял,
Мысли о Кристине не давали покоя, сверлили дыру в груди. Чеко снова торговался с собой: «А что, если она передумала?», «Может, снова поехать к ней?», «Можно хотя бы посмотреть, как она живет…», «Нет, ты обещал не появляться в ее жизни», «Неужели это конец?», «Не может быть, чтобы это был конец…»
Этот круговорот мыслей неизменно заканчивался одним: он понимал, что любит Кристину, а раз любит, должен отпустить. Он знал, что не сможет сделать ее счастливой. Скорее наоборот.
Подземелье теперь казалось каким-то сном. Да, когда он уехал туда, он просто перешел из большего дерьма в меньшее, и это стало для него временным спасением. Только сейчас он понял, что спасение можно было обрести иначе: без закапывания трупов в лесу, без оттирания следов крови с пола в вонючем подвале. Ему казалось, что он уже никогда не сможет чувствовать себя легко: как человек без страшных секретов, без мертвецов, следующих за ним по пятам. А потом ему приснилась мама.
Впервые она пришла к нему во сне без того, чтобы под конец оказаться застреленной у него на глазах. Она выглядела иначе: живее, чем когда-либо. «Mijo»(Сынок (исп.)), — сказала она, погладив его по голове. «Que grande estas». (Как ты вырос (исп.))
Он упал ей на грудь и плакал так, как никогда не позволил бы себе наяву, и она продолжала мягко поглаживать его волосы и приговаривала: «Todo va a estar bien».(Все будет хорошо (исп.))
Он очнулся со следами слез на щеках, чувствуя странное преображение, облегчение. Он вышел на балкон. К церквушке неподалеку подъезжали машины, люди приветствовали друг друга и заходили. Должно быть, скоро месса. Он сам не до конца осознавал куда идет, когда наспех оделся и вышел из дома. Ноги сами привели его туда. Почему-то казалось, что стоит ему войти, и мама помашет ему с одной из скамей, притворно нахмурится, поругает, что он пришел так поздно. А потом обнимет и подвинется, чтобы он сел рядом. «Главное, что успел к Причастию», — скажет она. «Господь милостив».
Чеко неуверенно шагнул в церковь. Народу было много для буднего дня. Должно быть, какой-то праздник. На задних скамьях оставались свободные места, но он не решился сесть, думая, что скоро уйдет. Краем глаза он взглянул на исповедальню: к ней тянулась длинная очередь. «Пора уходить», — думал Чеко и не двигался с места. Он так и простоял всю мессу, глядя себе под ноги, потому что смотреть на алтарь было страшно. Когда он опомнился, в церкви почти
— Я давно не был в церкви, — зачем-то сказал Чеко.
— Тем радостнее этот день для Отца Небесного.
— Наверное…
Чеко не знал, что еще сказать. Священник указал ему на скамью и сел рядом.
— Исповедоваться в первый раз после долгого перерыва непросто. В таких случаях я всегда говорю: «Ведь что-то привело тебя сюда именно сегодня». Подумай об этом и станет легче начать.
Чеко вспомнил, как мама каждое утро целовала распятие. На глаза навернулись слезы. Пусть будет, как она хочет.
Он начал исповедь. Получалось сумбурно. Он зачем-то вспомнил банду и Питона, и долго рассказывал об этом, хотя знал, что говорить нужно не так. Священник слушал терпеливо и не перебивал. Чеко оборвался на полуслове и рассказал о переезде в Россию. Что-то мешало говорить. Ему приходилось выдавливать каждое слово, и он жутко нервничал. Но в какой-то момент он сам не заметил, как слова полились, словно давно ожидали выхода. Он говорил и говорил. О Кристине. Об убийстве. О том, как сильно ему хочется повернуть время вспять.
Когда Чеко умолк, священник поднял на него печальный взгляд и спросил:
— Раскаиваешься ли ты в своих грехах?
Чеко кивнул. Священник прочитал молитву на латыни и сказал:
— Не пропускай воскресную службу. Молись каждый день. Исповедуйся регулярно. Господь простил тебе грехи. Иди с миром.
Чеко застыл. Священник взглядом показал ему, что он может идти.
— Это все?
— Все.
— Так просто?
Священник улыбнулся и покачал головой.
— Совсем не просто. Спаситель заплатил высокую цену за искупление наших грехов. Не забывай об этом.
Чеко вышел со странным ощущением. Он не мог поверить, что свободен от прошлого, да и возможно ли это в самом деле? И все же, что-то поменялось. Мама снова, как и в детстве, привела его за руку в церковь. Исповедь принесла облегчение, он вдруг физически почувствовал себя чище. Чеко с удивлением осознавал, что хочет стать лучше, добрее, помогать другим в кои-то веки.
Он начал замечать людей: бездомных, наркоманов, оборванных подростков. Он как будто вырвался из той ловушки, которая захлопнулась перед ним вместе с выстрелом, убившим его родителей. Чеко был свободен и мог попытаться вытащить других. Он начал ходить в приюты и реабилитационные центры, общаться с людьми, «подопечными» как их там называли, и это приносило ему спокойствие. Он легко находил с ними общий язык, ведь у них в самом деле было много общего: они, как и он, теряли близких от рук бандитов или страдали от уличных банд. Чеко нравилось помогать им и впервые в жизни он был доволен собой.
Это случилось в воскресенье. Чеко вышел из церкви и направился в ближайшее кафе, чтобы пообедать, когда пришло сообщение от Слона. Он открыл не раздумывая, ожидая, что что-то стряслось с ним или с тремя сиротами, за которыми он присматривал. Прочитав, Чеко встал посреди дороги. Два слова перевернули с ног на голову его новый мир.
«Кристина вернулась».
Чеко немного постоял, потом убрал телефон в карман и пошел обедать. Он старался ни о чем не думать, ничего не решать, но глубоко внутри уже понимал: сегодня вечером он улетает. Оставалось только кое-что купить в дорогу.