Подземелье
Шрифт:
Но не уловил Николай в голосе Микиты настоящей суровости. Для порядка пошумел командир. «Нет уж, пусть себе Серега валит, если удача ему выпадет. Только бы убрался благополучно», — опять подумал Николай, сам недоумевая, что же так упорно беспокоит его. Он глянул на часы. Неплохо бы сгонять на ужин.
В «кондейке» томилось еще с полдюжины бичуганов, которых следовало покрутить по Матюхинской теме. А потому предстояло оперсоставу вместе с начальником трудиться допоздна. Как догадывался Логинов, подчиненные сейчас тоже по одному «ныряли» перекусить, Отчего не подкрепиться
Николай не любил осень за эти глухие, пропитанные сыростью и сонной одурью вечера — унылую иллюстрацию бессмысленности человеческого существования. Он предпочитал либо июньские долгие, едва не по полуночи, закаты, полные служебных и своих, хозяйственных, забот, либо умиротворяющее мерцание снега в звонкой темноте зимней ночи, когда хочется думать только о предстоящей охоте или сочинять стихи. Правда, стихи Николай сочинять не умел и не пытался никогда.
А тут ухе и поселок притих, и возня в отделе какая-то ленивая, второстепенная, и можно бы, плюнув, бросить остатки сегодняшних дел на подчиненных.
Но уйти не давала непонятная тревога, какое-то предчувствие. Будто витало что-то вокруг, а Логинов никак не мог уловить, что. Был он в здешней жизни, как рыба в воде. Но уж если чего-то не понимал, делалось ему неуютно.
Николай чертыхнулся. Не было никаких серьезных причин для беспокойства. Работа, как работа, жизнь, как жизнь. Отъезжая, он включил фары, и «Москвич» заспешил по улице, словно состарившийся жук, ощупывающий дорогу толстыми желтыми усами. Жук прожил долгое, полное забот и опасностей лето, и не за горами был уже заморозок, который упокоит его навсегда. Но даже под конец пути жуку не давали покоя, все гнали и гнали сквозь зябкий, нудный дождь, разъедающий и без того уже потерявший блеск и прочность панцирь. И черта с два светило сегодня жуку скоро добраться до теплой, сухой норки.
Впереди в свете фар возник шлепающий прямо по лужам пацан лет десяти в новеньких, до колен забрызганных грязью джинсах. Николай узнал паренька: родственничек плетется, племяш, сестры Верки оглоед. Носит его по непогоде.
Логинов затормозил, опустил стекло, окликнул мальчишку. Тот, не дожидаясь приглашения, обрадованно полез в кабину.
— Здорово, дядя Коля! Вот хорошо, что ты на колесах!
— Санька, чего бродишь по темноте? — строго осведомился Логинов. — Ишь, грязищи наволок, кто убирать будет?
— Да я со школы.
— Двойки, небось, отрабатывал?
— Не, двоек нету. Я на секцию хожу.
— Чем же занимаешься?
— Каратэ, — гордо ответствовал племяш. — У нас физрук, знаешь, как это дело умеет? Как Ван Дам! — Санька попытался что-то такое изобразить руками и ногами, но ему помешала теснота.
— Сиди спокойно, — приказал Логинов, — а то стекло мне выбьешь.
Но как тут усидишь, когда еще кипит в тоненьких мальчишеских мускулах пружинистая энергия, и хочется козырнуть перед дядей, главным сыщиком района, которого кое-кто крепко побаивается, что и ты не лыком шит.
— Васька такой — р-раз, а я ему — на! Не хотел, но аж по роже получилось.
Васька, такой — брык, а я из пьяной стойки!..
— Поубиваете друг друга, — проворчал
Для племянника такие тонкости значения не имели, но Логинов подумал про себя, что неплохо бы взглянуть, чем это там занимается в школе физрук, отставной прапорщик. Пацаны — ладно, а вот научит всякую шпану приемчикам…
— Дядя Коля, — спросил вдруг племяш без перехода, будто весь день этот вопрос вертелся у него на языке, — а когда вы медведя укокошите?
— Какого медведя?
— Людоеда, какого еще? Пацаны гулять побаиваются.
Николаю стала понятна Санькина радость по поводу их встречи.
— Медведь, не медведь, нечего по вечерам шляться, — нравоучительно заметил он.
— Вы бы побыстрей разворачивались, а то он моего Мухтара сожрал. Было бы ружье, я бы его, гада, за Мухтара сам уделал. Но разве у папки допросишься!
— Как так — сожрал? С чего ты взял?
— Да. И Мухтара, и Димкиного Лютого, и Кости Кравцова Шарика, и других еще. А сколько бродячих — вообще никто не знает.
Николай насторожился.
— Это он вам доложил, или вы своим умом догадались?
— А чего тут догадываться? Мы все лето на нижнем складе тусовались. В Джедаев играли. Щас школа, мы туда не ходим. А собаки привыкли, все равно бегают. Вот он их там и прилавливает. У него ведь там берлога.
Логинов подобрался. Смеяться и не подумал. Пацаны, они все знают. Поменьше бы черти их везде носили.
— Это откуда известно, про берлогу?
— Так там и следов полно, и говна. Мы с Димкой, когда Лютого искали, нору его видели. Под старым штабелем.
Нижний склад леспромхоза был давно заброшен. Сперва, когда леспромхоз только начал разваливаться, ведомственные препоны не позволяли распродать древесину.
Потом хозяйство окончательно накрылось, бревна, что получше, вывезли коммерсанты или попросту растащили. Громадные штабели гнилой древесины оседали, раскатывались, рассыпались трухой. Год от года чернело на краю поселка это древесное кладбище. Жители вывозили оттуда последнее, что еще могло сгодиться в хозяйстве.
Но без нужды люди на склад не заглядывали, потому что дурное это было место, выморочное и жутковатое. Погост — не погост, свалка — не свалка. Бродили меж гор трухлявого дерева бездомные собаки, шуршали в толще мусора грызуны. В летнюю пору в душном, неподвижном воздухе висел над этим заброшенным углом густой запах смолы, гнили и пугающей тайны.
Пренебрегая запретами и отцовскими ремнями, орудовала в запутанном лабиринте коридоров, лазов и тупиков неустрашимая пацанва. Для нее опасность переломать руки-ноги, а то и вовсе погибнуть под упавшим бревном оставалась так только, материными причитаниями. Забредали сюда забулдыги — для того, чтобы подальше от посторонних глаз оприходовать банку браги.
Странные вещи рассказывал племянник. С одной стороны, чего бы ради зверю там объявиться? С другой — если ненормальный какой-то — всякое может быть. В урочище этом не то, что медведю, слону логовище найдется. Может и ерунда, мальчишечьи выдумки. Но проверить бы не мешало.