Подвиг. 1941—1945

Козин Иван Ефимович

— Опять, небось, бронебойной нашуровал? — спрашивает его Боровиков, первый, кто всегда появляется на кухне.

— Ни, картопля з салом. И чарка горилки.

— Что?! — удивляется Боровиков. — Откуда ж такое богатство, старшой?

— У знакомого барона позычив.

— Тогда давай две порции. Особливо горилки.

— Две? За що? Мо вчора «пантеру» зпалыв? Ни? И чарки ни…

Здесь же у кухни на зарядных ящиках примостился Дацковский. Что-то пишет. К нему с котелком подходит Боровиков.

— Что, старшина,

жинке рапорт строчите?

— Жена мне пока не командир, — степенно отвечает Дацковский и переворачивает листок чистой стороной кверху. — И до чего ж ты восприимчивый, Боровиков. Насквозь бумаги, кажись, видишь, — ворчит Дацковский, но подвигается и освобождает на ящике место для котелка Боровикова.

— А что? Интересно ведь, что вы там в конце войны домой пишете.

…А когда золотистый диск солнца поднялся над горизонтом, над дальним лесом и его лучи заиграли в траве мириадами маленьких солнц, батальон был уже далеко от села. Сегодня к исходу дня мы должны быть под Альтенбергом. За ним уже Чехословакия.

Взвод Буракова ведет танковую разведку — открывает бригаде и всей танковой армии путь на Прагу.

Первым идти — многое значит: и мина, замаскированная на дороге — твоя, и «тигр» из засады первой болванкой ударит в тебя, и притаившийся у дороги фаустпатронщик, если его прозеваешь, прожжет тебя своей гранатой. Нужно быть зорким, внимательным, все видеть, все вовремя разглядеть.

Во взводе три машины: командира взвода лейтенанта Буракова, лейтенанта Гончаренко и младшего лейтенанта Котова.

Леонид Бураков — самый молодой командир взвода. Ему еще нет и двадцати. Совсем недавно, полгода назад, пришел он к нам из танкового училища. Пришел юношей, почти мальчишкой а за две прошедших операции — Одесскую и Берлинскую — стал хорошим офицером: смелым, находчивым, решительным. Зимой его приняли в комсомол. На фронте любят людей мужественных и хладнокровных, не теряющихся в сложной ситуации. Раскались земля — Бураков, кажется, не прибавит шагу. Не суетится, не нервничает. В бою ведет себя так, словно делает что-то давно знакомое и привычное.

Котов идет первым, за ним — Гончаренко.

Петр Котов — тоже молодой офицер-коммунист. В батальоне с конца прошлого года. Если говорить о внешности Котова, то он ничем особенным не выделяется среди других офицеров: среднего роста, кряжист, несколько мешковат. Одним словом — самый обыкновенный. Но на войне не это главное. Котов — отличный товарищ, смелый офицер.

Люки откинуты, и командиры машин внимательно рассматривают местность от домиков на дальних склонах холмов до придорожных кустов.

Через час в извилистом и глубоком дефиле дороги встречаемся лоб в лоб с шестью машинами — крупнокалиберной минометной батареей противника. Все происходит совершенно неожиданно. Немцы, приняв нас за своих, съезжают в сторону, чтобы пропустить танки. Фролов, механик-водитель

головного танка, вплотную подъезжает к немцам и останавливается. Мы сворачиваем вправо, чтобы хорошо видеть всю колонну и при случае открыть огонь по всем машинам сразу. Котов, нырнувший сначала в люк, вылезает из него и машет немцам, чтобы те глушили моторы. Немцы, поняв, с кем имеют дело, «охотно» подчиняются. Они беспрекословно подчиняются и тогда, когда мы приказывает им спешиться, построиться у машин и сдать оружие.

Первым выполняет команду офицер, высокий белокурый майор в пенсне: он четко выходит из строя, снимает с ремня «вальтер» и вопросительно смотрит на Буракова.

— Бросай сюда! — говорит Бураков и сигнальным флажком показывает место на середине дороги.

Через несколько минут наши танки, проутюжив брошенное и стянутое от машин оружие и минометы, двинулись дальше на юг. А немцы, подняв над машинами белые полотнища — на север, навстречу бригаде.

К полудню далеко на юге засинели горы. С каждым часом они становятся все ближе и ближе, а мы все чаще и чаще вступаем в бой.

На исходе дня, когда наши танки пошли по открытому склону, к селу, раскинувшемуся в низине, из засады ударили «пантеры», застучали пулеметы. Мы укрылись за длинным невысоким сараем. Фашисты открыли огонь по сараю и подожгли его. Густой черный дым пополз по склону, и мы, использовав его как дымовую завесу, проскочили открытое место. Потом зашли во фланг «пантерам» и сожгли две машины. Замолчавшие было пулеметчики снова открыли огонь. Тогда в бой вступили наши разведчики: Рехин, Ефимов, Лавриков и Рябченко.

Укротили ошалевших гитлеровцев, но потеряли Рябченко, одного из лучших наших разведчиков. Убит еще один наш солдат, наш боевой товарищ, и хотя он отомщен сторицей, сердце все равно болит. Ведь убит советский человек, замечательный русский парень. Он мечтал строить города — светлые, красивые, в которых должны были жить самые счастливые на земле люди.

Никак не укладывается в голове все то, что сейчас происходит в Германии. Всем ясно: конец! А вот поди ж ты: еще на что-то рассчитывают гитлеровцы, на что-то надеются. Воюют, гибнут. Во имя чего?

Этот вопрос не дает покоя нашим ребятам — солдатам и офицерам. Они задают его друг другу, пытаются получить ответ у пленных немцев. Но те по обыкновению виновато пожимают плечами и отмалчиваются. А вот пулеметчик, сразивший нашего Рябченко, ответил Полегенькому и Кочемазову:

— Befehl ist Befehl!

— Приказ?! — переспросил Полегенький.

— So! — ответил коротко немец.

Я глядел на немца — невысокого, толстого, уже немолодого, давно не бритого и грязного. Серые глаза его слезились. Бесцветные ресницы на покрасневших веках часто моргали, и мне вначале показалось, что он сейчас расплачется. Но он не плакал.