Подтяжка
Шрифт:
— Тебе смешно?
— Извини. Я так давно не видела, как ты заводишься, — говорит она.
— Джоди, — произношу я, а затем делаю глубокий вдох. — Ты выступаешь сутенером для своих одноклассниц?
Дочь начинает хохотать.
— Что такое? Ты нашла что-то смешное в моих словах? — вопрошаю я.
— Ты смешная. Ты с ума сошла? Я — сутенер? — продолжает хохотать она.
— Я услышала ваш разговор, Джоди. Вы обсуждали цену в сто долларов за Кайли и другую девочку. Изволь объяснить, что это значит.
— Ты нас подслушивала? — спрашивает она.
— Да, и теперь требую
— Происходит то, что я обсуждала с Кайли цену на ее выступление в качестве манекенщицы. Проект для класса экономики, помнишь? Помнишь?
Я тупо уставилась на нее.
— Мы с Кайли решили написать бизнес-план для подросткового модельного агентства. Авторство ее, кстати. Это, сказала она, способ подготовиться к своему будущему — к работе моделью. Вчера мы решили, что для такого бизнеса нужна Интернет-страничка, и только что по телефону обсуждали цены за выступление каждой модели, эти цифры должны быть размещены на сайте. Вот фотографии Кайли и других девочек, которые тоже надо выложить в сеть. Это даже не настоящий бизнес, мать. Просто мы думали, что если создадим страницу, то отметка за нашу работу будет выше.
Я присаживаюсь на ее кровать и виновато опускаю голову. Я не просто вторглась в личную жизнь дочери, я умудрилась обвинить ее в том, что она хочет быть сутенером.
— Прости меня, дорогая. В последнее время все летит вверх тормашками.
— Ты делаешь странные выводы, мам.
— Не такой уж странный был мой вывод. Несколько недель назад ты сама сказала, что неплохо бы сделать одноклассниц проститутками. Потом я вижу, как одна из них дает тебе деньги. И, наконец, девочка, которую ты раньше ненавидела, спрашивает тебя, сколько она будет стоить.
— Я же объяснила тебе, что она задолжала мне за обед. Если ты уж так сильно интересовалась нашими отношениями, то почему не спросила прямо?
На секунду я отворачиваюсь. На этот вопрос у меня ответа нет.
— Если тебя что-то интересует, мама, спроси меня. Я знаю, что ты почти год считаешь меня лесбиянкой. Бьюсь об заклад, ты полагала, что мы с Кайли…
— Что? Это не так! — вру я, заливаясь краской стыда.
— Ой, только не надо, мам. Когда я включаю «Зену», ты нервничаешь до дрожи, еще тебя трясет, когда ты приходишь на мои тренировки по баскетболу. Всякий раз, когда я завожу разговор о гомосексуализме, ты краснеешь как рак. Вот и сейчас, кстати — почему ты покраснела?
— Дорогая… может, я немного волнуюсь.
— Я не лесбиянка, мама. Мое убеждение в том, что сексуальные меньшинства имеют те же права, что и гетеросексуалы, не делает меня лесбиянкой. Ну да, я не самая изящная девушка в мире, к тому же не ношу платьев с воланчиками и не пользуюсь косметикой, но все это не признаки гомосексуальности.
— Да мне не важно. Даже если ты и… ох… лесбиянка. Ничего бы не изменилось в наших отношениях.
Джоди смеется.
— Мам, если бы я была лесбиянкой, то заявила бы об этом прямо. В отличие от тебя я не закрываю глаза на очевидные факты и не люблю вводить других в заблуждение.
— И что означают эти слова?
— Ты никогда не задумывалась, почему я словно не от мира сего? Почему стараюсь жить по-своему?
Вопрос
— Даже не знаю. Я много думала над тем, почему ты не желаешь быть как все. Но не нашла ответа на эту загадку.
— Мам, я люблю тебя и считаю очень хорошим человеком. Но, боже! Иногда ты становишься просто трусихой. Ты сдаешься без борьбы, позволяешь обстоятельствам взять над тобой верх, никогда не пытаешься защититься, не говоришь начистоту, и это… печально. Я не хочу быть такой, как ты.
Мне остается только сидеть и слушать монолог дочери.
— Ты как улитка, спряталась в раковине. А я пытаюсь тебя растормошить. Я специально носила антихристианские значки, при случае прилепила наклейку на бампер твоей машины, намеренно поставила на паузу эпизод с Зеной и Габриэль, где они моются вдвоем, только потому, что ты смотрела ту серию вместе со мной. Более того, я завела разговор о художествах отца. И ничего. Ничего! Ты игнорируешь все и вся, просто надеешься, что неприятности исчезнут сами по себе.
— Но зачем ты так поступала? К чему было останавливать фильм на такой сцене?
— Потому что я знала, в чем ты меня заподозришь. Было интересно понаблюдать, сколько же времени пройдет, прежде чем ты задашь наконец неудобный вопрос. Сначала было даже забавно смотреть, как ты корчишься в сомнениях, но чем дальше, тем печальнее…
Я продолжаю молчать, сидя на краю постели. Нужно переварить все, что высказала мне дочь.
— Ты права, Джоди. Это печально… даже очень печально. Надо было задавать вопросы сразу, как они возникали. И, хочешь, верь, хочешь, нет, но с этого момента все будет именно так, — говорю я и, собравшись с духом, продолжаю: — Джоди, я хочу, чтобы ты рассказывала мне все. Ты моя дочь, и я люблю тебя такой, какая ты есть. Более того, я восхищаюсь тобой.
Она с удивлением смотрит на меня.
— Ты всегда поступаешь по-своему. Я старалась перевоспитать тебя, сделать такой, как все. Да и сегодняшний мой выпад продиктован тем же. Ты же, в свою очередь, остаешься сама собой, несмотря на мои усилия. Ты очень смелая. Я это уважаю.
Я вижу, что она пытается сохранить серьезный вид, скрывая улыбку.
— Ладно, можешь расслабиться, — говорю. — Поздно уже. Поговорим завтра.
Я поднимаюсь с кровати и обнимаю дочку.
— Знай же, я тебя люблю. Нам действительно нужно быть более открытыми, — поворачиваюсь, чтобы уйти, и в дверях добавляю: — Ты ведь знаешь, что я… мы с твоим отцом будем любить и поддерживать тебя в любых ситуациях. Ты должна быть уверена, что нам можно рассказать абсолютно все. Скрывать ничего не надо.
— Хорошо, — отвечает она.
— Вот и славно, — киваю я, выходя из комнаты.
68. Бренда
«Как и вся моя жизнь, семья разваливается на части, — думаю я, лежа на постели и глядя в потолок. — Наверное, прямо сейчас мой муж спит с другой женщиной, а дочь только что прочитала мне обвинительную отповедь… Как там она выразилась? Трусихой меня назвала. Джоди считает меня трусихой. Господи, все слезы выплаканы. Я в состоянии… Бог мой! Даже не знаю, в каком я состоянии».