Подозреваемый
Шрифт:
Опять же дети. Они собирались иметь детей. Двоих или троих. Иногда, пребывая в особо сентиментальном настроении, соглашались, что и четверо детей не так уж и много.
Они не хотели покорять мир, не хотели изменять его. Им требовался лишь маленький уголок этого мира и шанс заполнить его детьми и смехом.
Митч толкнул входную дверь. Не заперта. Распахнул ее и замер на пороге.
Оглянулся, ожидая увидеть черный внедорожник. Не увидел.
Переступив порог, Митч постоял,
Вроде бы все на месте. Беспорядка, признаков борьбы он не заметил.
Митч закрыл за собой дверь. Чтобы собраться с духом, ему пришлось привалиться к ней.
Если бы Холли была дома, он бы слышал музыку. Она любила большие джаз-оркестры: Миллера, Гудмана, Эллингтона, Шоу. Говорила, что музыка 1940-х годов подходит этому дому. Холли она тоже подходила. Классика.
Арка соединяла гостиную с маленькой столовой. И там ничего не изменилось.
На столе лежала большая мертвая бабочка. Ночная, серая, с черными пятнами на крыльях.
Бабочка, должно быть, залетела в дом прошлым вечером. Они провели какое-то время на парадном крыльце, оставив входную дверь открытой.
Может, бабочка не умерла, просто спала. Если бы он сложил ладоши лодочками, аккуратно поднял ее и вынес из дома, она могла бы долететь до темного угла под крышей и дождаться там восхода луны.
Митч замялся, не решаясь прикасаться к бабочке, опасаясь, что она не шевельнет крыльями, а рассыплется в пыль, как иногда случалось с ночными бабочками.
В итоге Митч так и оставил ночную летунью на столе: ему хотелось верить, что она жива.
Дверь между столовой и кухней он нашел приоткрытой. За дверью горел свет.
В воздухе пахло сгоревшим гренком. И запах этот усилился, когда он вошел на кухню.
Вот тут Митч обнаружил следы борьбы. Перевернутый стул. Осколки разбитых тарелок на полу.
Два куска почерневшего хлеба торчали из тостера. Кто-то выдернул штепсель из розетки. Масленка осталась на столике, масло от жары размякло.
Незваные гости, должно быть, вошли через переднюю дверь и застали Холли врасплох, когда она готовила гренки.
Белые дверцы и передние панели двух ящиков буфета пятнала кровь.
На мгновение Митч закрыл глаза. Мысленным взором увидел, как крылышки бабочки затрепетали, и она взлетела со стола. Что-то затрепетало и у него в груди, и ему хотелось верить, что это надежда.
На белой передней панели холодильника отпечаталась кровавая женская ладонь, которая кричала от боли. Еще один кровавый отпечаток Митч увидел на дверце полки.
Кровь была и на
Увиденное повергло Митча в такой ужас, что ему захотелось вновь закрыть глаза. Остановила его безумная мысль: если он закроет глаза, чтобы не видеть этого кошмара, то навеки ослепнет.
Зазвонил телефон.
Глава 7
Ему не пришлось плыть по крови, чтобы добраться до телефона. Он снял трубку после третьего звонка и услышал свой затравленный голос: «Да?»
— Это я, милый. Они слушают.
— Холли, что они с тобой сделали?
— Я в порядке. — Голос не дрожал, но и звучал не так, как всегда.
— Я на кухне.
— Знаю.
— Кровь.
— Я знаю. Не думай об этом. Митч, они говорят, что у нас одна минута, только одна минута.
Он уловил ее мысль: «Одна минута, и, возможно, никогда больше».
Ноги не желали его держать. Он отодвинул стул от стола, плюхнулся на него.
— Мне так жаль.
— Это не твоя вина. Не кори себя.
— Кто эти выродки, они что, чокнутые?
— Они злобные, но точно не чокнутые. Они, похоже, профессионалы. Не знаю. Но я хочу, чтобы ты дал мне обещание…
— Я умираю.
— Послушай, милый, мне нужно твое обещание. Если что-то случится со мной…
— Ничего не должно с тобой случиться.
— Если что-то случится со мной, — настойчиво повторила она, — пообещай мне, что ты не сломаешься.
— Я не хочу даже думать об этом.
— Ты выдержишь, черт побери. Ты выдержишь и будешь жить.
— Моя жизнь — это ты.
— Ты выдержишь, газонокосильщик. А не то я разозлюсь.
— Я сделаю то, что они хотят. Я тебя верну.
— Если ты сломаешься, Рафферти, тебе крепко достанется от меня. И то, что показывали в фильме «Полтергейст», покажется невинными шалостями.
— Господи, я тебя люблю.
— Знаю. И я люблю тебя. Хочу тебя обнять.
— Я так тебя люблю.
Она не ответила.
— Холли?
Молчание подействовало на него, словно удар тока. Он вскочил.
— Холли? Ты слышишь меня?
— Я слышу тебя, газонокосильщик, — ответил похититель, с которым он говорил раньше.
— Сукин сын.
— Я понимаю твою злость.
— Кусок дерьма.
— Но долго терпеть не буду.
— Если ты ударишь ее…
— Я ее уже ударил. И если ты и дальше будешь продолжать в том же духе, превращу эту сучку в отбивную.
Осознание собственной беспомощности заставило Митча подавить злость.
— Пожалуйста, — взмолился он. — Больше не бейте ее. Не бейте.