Подлетыши
Шрифт:
Теперь Амгуна встречала Дегтярева буйным разноцветьем трав и кустарников. В ложбинах — алые разливы зацветающего иван-чая, дудник и медуница убеляли поляны. Едва посторонятся, раздвинутся береговые сопки — вдали катятся горы, сизые от кедров и ясного неба.
Галина Андреевна стояла у борта, на ветру. Ей так и верилось: все, что она видит, — эти рослые травы, деревья, крупные цветы, далекие сопки — все совершенство. Она с благодарностью смотрела в круглое оконце на Дегтярева, будто здешняя природа — творение его рук.
«Каким-то слишком суровым, взыскательным был для нас этот год, — думала Галина Андреевна. —
«Да… Вот и миновал год, — думал Дегтярев. — Мама, наверно, полностью дом построила… А мы с Галиной Андреевной порою неумело, но старательно, как могли, учили ребят. И чует мое сердце; мне без Галины не обойтись. Ни в училище, ни где бы то ни было. Что это — привязанность, боязнь остаться без хорошей помощницы или увлечение, любовь?.. Что-то мне журчит, на что намекает Амгуна? — в душе улыбался Дегтярев. — Ведь я с Галиной Андреевной к матери плыву».
К вечеру «Заря», пластая волны, отбросила назад последний поворот реки и очутилась перед голубым домом. Дом и флигель искусно расписаны орнаментом. Ребята, обгоняя друг друга, устремились с «Зари», словно дом возник лишь на мгновение и мог исчезнуть в любую минуту.
Каждый, кто приезжал сюда, видел в доме свое: один раскраску и орнаменты, другой любовался скульптурами животных, птиц, водяной мельницей, третий осуждал хозяев за то, что не умеют они получать прибыли за свои таланты. Вот если б в городе поставить такой терем, тогда и денежки можно бы брать за смотр. А в тайге зачем дворец отгрохали, для какой выгоды?
Ребята не рассуждали, не спорили, они увлеченно глядели на терем, на мельницу, на зверей в саду, наверно, мысленно перенесясь в мир сказок и легенд.
— Неужто опять никого нет, — отчаивался усатый дед. — Вот невезучий я, прости господи! Второй раз приезжаю и — к замку. Под кустом ночь перебьюсь, но в дом проникну.
Галина Андреевна не спускала глаз с фигурных окон дома, с расписного флигеля, ей бы хоть издали глянуть на мастерицу.
Из проулка, гремя пустыми ведрами, выкатилась на берег приземистая женщина в фуфайке без пуговиц, в ботинках «прощай молодость». Маруся Морокова, мать Игоря, с каких-то пор взяла на себя по доброй воле обязанность встречать любознательных и рассказывать им, где приукрасив, где подчернив, про Дегтяревых, их дом. Обычно Маруся крутилась на берегу, в ожидании гостей, а теперь где-то замешкалась, опоздала.
— Неужели женщина построила дом? — обратился к Марусе усатый дед. — Или пустые слухи?
— А кто ж еще! — вроде недовольно, грубоватым голосом ответила Морокова. — В деревне у нас одна баба с вывихом. Сама разукрасила, образин на стены понавешала. Все сама… Правда, и моего труда немного есть… Семь лет уже пурхается. Тут и без художества не знаешь, с утра за что хвататься, — строчила бабенка. — А где же сама-то Дегтяриха? Только что она шуганула полную лодку зевак. Маленько выпимши были мужики, так ей не понравилось… Она такая, Надька, кого примет в терем, а кого и на порог не пустит.
— Она кто, художница? — обступили Марусю приезжие, каждому хотелось послушать об интересном человеке.
— Еще
Подростки смотрели на Марусю восторженно, просительно, словно она распоряжалась теремом.
— И не стремитесь напрасно в хоромы. Не вы первые… Вот так же прикатят, походят вокруг да около и, разнервированные завистью, обратно уплывают… Илюша-а!.. — растерянно пропела Морокова. — Как же я тебя сразу-то не приметила? Вот стыдобушка! Плету, наговариваю и сама не знаю, про что. — Маруся протянула Илье крупную, под стать мужской, руку здороваться.
Илья обнял за плечи Марусю, поцеловал в рыхлую рябоватую щеку. Лицо его светилось радостью и добротой.
— Соскучился я по вас, голубичникам! — сказал.
— Матери с отцом нету, на пасеке, кажись. Да что ж ты не сообчил, встретили бы. — Морокова хитренько, с любопытством глядела на Галину Андреевну. — Игорь два дня ждал вас, а потом ушел к отчиму на пасеку. Игорь-то мой такой серьезный стал, как ты, Илюша, — радовалась за сына мать. — Не скажет лишнего слова, не усмехнется. Что-то шибко умный, как я погляжу. Даже побаиваюсь за него… Поднялась было я ругать Мишку, мужика своего. А Игорь на меня: «Уймись, — говорит, — мать. Как будто все отчимы были плохие, одна ты хороша». Мишку называет Михаилом Авдеевичем. Так и говорит: «Пойдем, Михаил Авдеевич, на пасеку, помогу тебе дров напилить, а то зимой будешь один кожилиться». Вот каким хорошим человеком стал мой сын! — гордилась Маруся. — А тебя-то как он нахваливает, ты бы послушал, Илюша!.. А это твоя невеста? — увлеченно осматривала с головы до ног Галину Андреевну. — Деваха ничего. А волосы-то какие густые да, видно, длиннющие. Небось, до пояса! — И с досадой ворохнула свою короткую, кудлатую стрижку. — Вот мать с отцом обрадуются…
— Кто-то огородом к дому идет, — заметил усатый дед. — Может, она, хозяйка? — И первым подступил к узорной калитке.
Приезжие замолчали, на лицах почтительность и робость; не чаяли увидеть мастерицу, а увидев ее издали, растерялись.
Мать Ильи шла с пасеки в защитной куртке и косынке.
Дегтярев отворил калитку, все заторопились пройти во двор.
— Вы-то куда? — закричала на непрошенных гостей Маруся. — Вас-то кто звал? Бегите, бегите. Сейчас вам будет от ворот поворот.
Маруся замыкала нетерпеливое шествие.
— Ну, что мне с вами делать?! — встретив толпу любопытных, с неподдельным отчаянием воскликнула Надежда Алексеевна. — Утром проводила две лодки. Даже белье постирать не дают.
— Я им уже сто раз про это говорила! — громко поддержала хозяйку Маруся, растолкав гостей, вырвалась вперед. — Ни свет ни заря едут и едут. Вот житуха у тебя, Надежда: встречать да провожать зевак — не позавидуешь. Понамудрила на свою беду. Вот и майся теперь, не жалуйся. Гляди-ка, сына твоего оттеснили назад. Комедия и только!