Подлетыши
Шрифт:
Илья присутствовал на практике у Паркова. Тот вел занятия как-то скованно, сухо. Не находилось у него ободряющих реплик и шуток, столь целительно действующих на утомившихся подростков. И ребята казались замкнутыми, вялыми. У Ергина, напротив, — шумновато, хлопотно; мастер будто слишком разговорчив, непоседлив. Но прошло занятие — одно, другое, — а Дегтярев не заметил в ребятах усталости. Все время между ними не угасало соревнование. Среди ребят Илья забыл свой возраст, должность — увлекся работой, как мальчишка.
Мороков бегло
— На трояк намастерил, не больше. Ладно, не журись, земеля. Плохо начинать — не беда, так говорит наш Елизар Мокеич, беда — плохо кончить. У тебя, Илья Степанович, все впереди…
Утомленный, присмиревший Ергин и двое подростков с важными, неподкупными лицами, ходили по мастерской, принимая у группы что-то вроде зачета. Иной раз мастер хвалил: «Это, по-моему, хорошо сработано!», а ребята, остроглазые, находили в монтаже своего товарища огрехи, которые тут же устранялись. При торжественном молчании ввинчивали в патрон лампу. «Горит! Горит!» — хозяин монтажа прыгал чертиком, обнимал друзей. И мастер среди ликующей ребятни молодел лицом.
Схема Дегтярева «наследничкам» не понравилась — какая-то неуклюжая; сразу видно: сделана, что называется, с потом и кровью, а не с легкостью и сноровкой умельца. Да и лампа почему-то не загорелась. Переминались с ноги на ногу мальчишки-судьи, переглядывались, — не знали, что и делать, как оценить работу замполита. Ждали слово от Ергина. Подростки стеснились вокруг верстака Дегтярева, — шумели, спорили. Они мигом выкрутили и снова закрутили все винты на приборах, прощупали быстрыми руками провода — и лампа вспыхнула!
— Пятерка вам, Илья Степанович! — Мальчишки торжествовали: замполит дал им повод показать себя молодцами-знатоками. Лишь один Ергин оставался объективным.
— За что же нашему новичку «пять»? У него провод кривулинами проложен, изоляцию на концах зубами, что ли, зачищал. Видите, какая рваная…
Поставили Илье «три», да и то учитывая, что это его первый урок.
Бедолаги, которые почему-то не выполнили задания, тянулись за мастером, упрашивали:
— Подключите ток. Ну, пожалуйста… Может, все-таки лампочки и загорятся?
Они досадливо гремели инструментами, кое у кого даже навернулись на глаза слезы.
Ребята ушли на обед. Ергин опустился на стул, подпер сухой рукой впалую щеку. Сидел он в непривычно тихой мастерской и вполголоса что-то напевал.
На лице и в позе Ергина теперь видел Дегтярев усталость. В прошлый день была в группе теория — мастер вроде бы свободный, однако он ушел домой, лишь когда ребята легли спать. Присутствовал на уроке обществоведения; потом пожаловал к нему родитель одного подростка; едва успел приготовиться к практике — пригласили на совещание к директору. И так до позднего вечера мастер-наставник не знал покоя.
Ергин снял с себя рабочую одежду, долго мыл руки, сплошь усыпанные застаревшими ссадинами, ворохнул мокрой пятерней все еще удало вьющиеся
Глава восьмая
Пришел Сергей в училище и с первых дней невольно потянулся к мастеру Ергину. Ергин тоже приметил Сергея, который не смеялся над его излюбленными словечками, как другие ребята, даже сердился на Петю Гомозова, если тот имитировал разговор Ергина. «Мальчишка видит во мне что-то особенное, а не ради моих побасенок льнет ко мне», — думал Елизар Мокеич. Всех ребят он называл «наследничками», а «племяш» был у, него лишь один Порошкин, хотя тот никакой ему не родственник, да к тому же и не в его группе.
Иной раз, когда выпадало время, Сергей забегал в мастерскую Ергина и с интересом наблюдал, как мастер готовился к уроку: фуражка-восьмиклинка на затылке, худощавое лицо сосредоточенное; сухие, цепкие руки владели напильником будто безо всяких усилий, а только лишь придерживали, чтоб не улетел тот перышком. И напильник, цзыкая, весело напевая, порхал над белым огнем заготовок, словно дразнил, заигрывал с разгоряченным металлом, звал его в полет.
Да, работал мастер споро и заманчиво. Он как бы забавлялся, и никакими уговорами не отвести его от верстака.
— Здорово, плямяш! — обычно приветствовал Сергея Ергин. — Видишь, вытачиваю зубильце. Завтра будет о чем наследничкам сравнить свои поделки.
Как-то раз помогает Порошкин мастеру нарезать резьбу на болтах и говорит, что дома заклинило электрическую плиту. Не нагревалась одна конфорка, Сергей полез глянуть, в чем дело, — подергал провода, поджал винты, включил ток — в плите что-то треснуло и вспыхнуло. Теперь отказали все конфорки. Отца нет, в командировку уехал, сидит Сергей на сухом панке.
— Да ты уже успел чему-то научиться! — Ергин не то хитренько, не то осуждающе смотрел на подростка. — Не каждый-то устроит короткое замыкание.
Вечером мастер взял провод, инструмент и отправился с Порошкиным к нему домой.
Приходит и видит: в комнате акварельные, карандашные рисунки. Особенно привлек внимание Елизара Мокеича портрет молодой женщины.
— Мама, — сказал Сергей. — На фотографии она совсем не такая, какой я ее помню, вот и нарисовал…
Елизар Мокеич копался в плите, о том о сем разговаривал с пареньком, а сам в открытую дверь поглядывал на рисунки.
Отремонтировали плиту, вскипятили чай, и тогда мастер спросил:
— То, что на стенах, наверное, не все твое художество?.. Ну, показывай, плямяш, не стесняйся, не скупись, я ведь тебе печку наладил.
Сергей принес из другой комнаты панорамные картины баталий, амурские пейзажи.
— Вот, оказывается, какой ты умелец! Давай унесем замполиту. Он-то уж разберется, что у тебя такое выходит. — Ергин бережно сворачивал картины в рулоны.
— Стоит ли занимать людей причудами детства? — заметил Сергей. — Теперь не рисую. Лень да и некогда.