Подкидыш
Шрифт:
— Не уходи ты от нас! Уж и не знаю, что ты за человек, но поживи. Побудь с нами. Свою душу согреешь. Глядишь, мы рядом с тобой оттаем… Не спеши покинуть. У нас тебе, может, и одиноко. Но нынче средь людей и в большой семье не меньше одиноких и горемычных. В шуме не всегда приметят стонущую душу. А и середь друзей ворогов немало. Родня еще не родственники. Может, от ют нынче в свете много горя развелось. Поживи в нашей тиши. Коль тошно станет, держать не будем, — пообещала баба. И увидев выскочивших из бани внучек и Стешку, предложила: — Сходи попарься,
Николай парился в бане, не веря в собственное счастье. Когда это было в последний раз? В детстве парился вместе с дедом. Тогда ему было не больше десяти лет. Но умер дед. Прошло детство. С ним, как сказка, забылась баня. О парном молоке уж и не вспоминал. Березовые веники, клюквенный квас, все растаяло как густой пар… Да и было ли все это? А может, приснилось?
«Добрая душа, эта Варвара. Взяла меня к себе в дом, даже не спросив, кто я? Не лезет в душу с бабьим любопытством. Не теребит нервы и память. Хотя имеет на это все права. Ведь не просто в дом, в семью привела. Поверила. А за что? По мужику соскучилась? Непохоже. Нужен хозяин в доме? Ну, какой с меня хозяин теперь? Много забыл, сил не стало, да и годы не те, чтоб по новой впрягаться в непосильную лямку. Это пока, временно. А там, подыщу себе что-нибудь подходящее и уйду. Молча», — думал Николай, поколачивая себя березовым веником.
— Как думаешь? Останется он у нас или сбегит? — спрашивала Варвара Стешку.
Та, усмехнувшись, ответила:
— Уйдет. Долго не выдержит. Сорвется иначе. Глянь, какой слабый…
— Гору дров наворочал, изрубил. Твоему отцу в неделю столько не сделать, сколько этот шкелет одолел. У мужуков сила не в пузе — в руках. А у Миколая они при месте!
Николай целый месяц крепил стены дома. Выравнивал, шпаклевал пазы. Потом и за крышу взялся. Перекрыл ее новым рубероидом. Прочистил трубу. Поставил новое окно на чердаке. Сбил новую лестницу на чердак. Бабы тем временем убрали весь урожай с огородов. Солили капусту, мочили яблоки, клюкву. Ссыпали в подвалы просушенную картошку, свеклу.
— Надо б сено перевезти с луга поближе к дому. Не то зимой пупки сорвем! — обронила Варвара.
И уже на следующий день Николай запряг Шурку. И позвал:
— Эй, Варвара! Кто со мной за сеном?
— Я поеду! — вызвалась Стешка внезапно и, быстро одевшись, села в телегу: — Поехали!
До заливного луга — километра два. Ехали плечом к плечу, усевшись на перекладине.
— Ты в этом доме и родилась? — спросил Николай Стешку.
— В больнице, в райцентре мать родила.
— Ты жить когда-нибудь пробовала в городе?
Стешка громко рассмеялась:
— Ну а как же? Я медучилище закончила. Фельдшер-акушер по образованию. Три года работала в районе. В родильном отделении. А потом… В личной жизни не повезло. Пришлось домой вернуться.
— Почему?
— Муж оказался слабаком. Ни с кем не ладил.
На работе — вечные неприятности. Его по статье увольняли трижды. За прогулы и пьянку.
— Он алименты присылает?
— Нет! Исчез с концами. И не объявляется. Не пишет. Ничего о нем не знаю. Может, в живых давно нет его.
— Такие не сдыхают. Вечными гнидами на чьем-то загривке живут. Может, присосался к какой-нибудь бабе и доит ее. Вроде содержанки прижился. Такое теперь не внове.
— Он негодяй, лодырь, но не кобель! — покраснела Стешка.
— За себя ручайся. За него — не стоит. У него иного выбора нет. А времечко теперь крутое. И не такие, как он, маются. Этому только тем и промышлять, что промеж ног растет.
— Откуда знаете? Иль сами этим зарабатывали? — не поверила, разозлилась Стешка.
— Я для такого дела староват. Да и брезглив. Ии рук, ни ног не потерял. Сумел бы себе на кусок заработать!
— А почему на дороге валялся? — глянула искоса, ехидно.
— Зачем ты за дурака замуж вышла? Иль путевых не было? Иль засвербело и выскочила за первого желающего?
— Да у меня этих парней было хоть отбавляй, все подруги завидовали!
— Оно и видно. Бросилась на шею кобелю, какой первым поманил тебя!
— Чего? — сверкнули молнии в глазах Стешки. Она быстро собрала вожжи в тугой узел.
— Обидно? Тебя судьба ударила, а разве других не бьет? Иль только свою болячку чуешь? Иль только тебе негодяй попался? Да таких теперь — как говна в бочке! И средь вашего бабьего рода всякая вторая — отпетая дрянь! Грязная лоханка! Без чести и стыда! Из мужиков — один на десяток козел. А бабы! Будь моя воля!
— И что тогда? — покрылось пятнами лицо Стешки.
— Мать вашу за ногу! Я б вас поучил, как надо жить! Всех потаскух живьем в землю закопал бы! И смотрел бы, молодая она или старая!
— Ну даешь! Да где ты видел старых потаскух? Таких в природе не бывает. Ну, максимум — тридцать пять, ну, сорок лет. Дальше бабе мужик не нужен!
— Ты не видела! То-то и оно! А что ты вообще видела и знаешь? Дальше своего захолустья нос не высовывала! И молчи! Сорок лет — бабий век! Знаем вашего брата! Мол, как будет сорок пять, баба — ягодка опять! Видали мы вашу сестру. На заднице мох растет, а она все еще хорохорится, красится, прихорашивается. Хоть уже песок из сраки на каждом шагу сыплется! А все — баба!
— Ну не всем же по канавам валяться! — не унималась Стешка.
— Что?! Да ваш треклятый бабий род любого мужика до могилы доведет. Сколько путёвых ребят из жизни выбито всякими сучками, негодяйками? Сколько сирот из-за них по свету скитаются?
Не счесть! А все вы — заразы!
— За что ж так люто баб ненавидишь? Ну случилось у тебя что-то. Я при чем? Мы с матерью приняли. А ты на меня взъелся, будто я за прошлое мое виновата. Я и не знаю его. Свое бы забыть: За что на меня вызверился?