Подкидыш

Нетесова Эльмира Анатольевна

— Ты это кому другому расскажешь, — усмехалась Стешка.

Варвара делала вид, что не слышит дочку. Не отвечала на ее колкости. Она поняла, за что получает эту боль. И терпела все молча. А ночью, взяв внучек на печку, рассказывала им сказки про королей и принцесс. Про добрых и сильных царевичей, каких почему-то называла Миколаями.

Хорошо, что Стешка и девчонки уснули, не дождавшись конца сказки. Не то долго б удивлялись, когда это Дубровинка стала королевством, а сам король Миколаюшка пожаловал к ним в дом просить руки Варвары-красы…

Весь дом обыскали б девчонки, чтоб краешком глаза

на нее взглянуть. И не поверили б, что бабка имела в виду саму себя…

Варвара понимала, годы катятся безжалостно. И ничего светлого не ждала от своей вдовьей судьбы. На объявление в газете решилась лишь потому, что хотела устроить судьбу Стешки, мечтала, а вдруг той повезет? Может, сыщется на ее долю путний человек? Но сорвалось. И судьба свела с Николаем. И… Не одарила никого.

— Ушел, — плачет баба в подушку от досады.

— Мам, успокойся! Да хрен с ним! Сбежал и ладно! Мы в газету наведаемся! Авось сыщется какой-нибудь бедолага? Теперь в городе прокормиться трудно. Люди поумнели. В деревни подались. К сытости. Найдется завалящий мужичонка и в наш дом. Вот посмотришь! Еще перебирать станешь! — успокаивала Стешка, разбуженная всхлипываниями Варвары.

— Прости меня, Стеша! Прости, окаянную! Виновата я перед тобой! В беде твоей не согрела. Не утешила…

— Наоборот, спасибо тебе! Не дала хлюпать, хныкать! Заставила перешагнуть через ошибку и стать сильнее своего горя, жить для детей!

— Кой черт! Разве станешь сильней в этой дыре? Ить ты права! Ить молодая покуда! И по бабьей части прихватывай! То от природы! Знаю, как нужен тебе мужик. Но где его выковырнешь, если даже отлучиться не можешь. Работы прорва. Ей ни конца, ни края не видать. Я промаялась во вдовах. И тебя… Та же плеть достала, — выла Варвара, не в силах успокоиться.

— Не буди девчонок. Слезь, поговорим сами, — позвала мать на кухню. — Привыкла ты к нему. Но медь, честно говоря, ничего о нем не знаешь. Он не рассказывал, значит, есть что скрывать. Может, еще узнаем такое, радоваться станем его уходу.

— Да мне плевать, что с им опрежь стряслось. В кажной жизни не без напасти. Как у нас. Мне дорого в Миколае другое. Он умелый, спокойный. И защитить сумел. Да еще как! С двумя бандюгами управился сам.

— А теперь задумайся. Один с двумя. Такое уменье в его возрасте? Не иначе как в тюрьме сидел. Я слышала, как он ругался. По-блатному…

— В тюрьме не все за дело сидят. Тебе такое говорить просто грех! Твой отец на Колыме ни за что мантулил. А и я горя хлебнула. Лихо не все праведно. И не стращай. Я уже отпужалась.

— Но коль ушел — не вернешь. А и на шее не повиснешь. Выходит, кто-то дорог, к кому сердце потянуло. С этим не поспоришь.

— Ну и ладно. Пущай бегит к своим. Коль опалит душу — воротится, ежели вспомянет. И сил хватит дойти, — соглашалась Варвара на недосказанную сказку.

Три дня ждала семья возвращения Николая. На четвертый поехала Варвара в райцентр.

Там она решила дать объявление в газету, чтобы найти в дом мужика, какой сумел бы заменить ушедшего Николая.

— Эх, Шурка! Ну пошто так не подвезло нам снова? Вот была у нас Мотя. Ты ее помнишь? Ай нет? Ну, почему она не была кровной мамкой? Сердешная, умелая, добрая. Сколько годов вместях жили, ни разу не

повздорили промеж собой. Все тихо обходилось, все ладом. И Вася ее возлюбил. Степлилась она с нами навовсе. А тут, ты помнишь, запросилась ненароком свезти ее на Рождество в Дубровинку. К внуку, какому дом отписала. Вася отвез, не мог перечить. Хочь и не хотел отпущать. Через три дня узнали: кончилась наша Мотя. Видать, почуяла смерть, схотела в своей избе отойти. Я сама чуть не сдохла, узнав про то, — смахнула слезу Варвара. — А и Миколай. Тот вовсе чудной. Схватился с утра. И не жрамши, не срамши — наутек. Иль тож на погост убег? Вон те двое, каких он с избы вытолкал, ну, бандюги, ты их на себе в Дубровинку возила, уже на воле. Вчерась их отпустили с милиции. Сказывала я Миколаю, чтоб по пути ослобонил. Не схотел. А их власти с тюрьмы выбросили. Сказали, что уголовников харчить стало нечем. Вот бы мой Вася услыхал эдакое! С диву в штаны навалил бы. Его ни за что — четыре года мучили. А этих — выперли! Они и пришли Миколая искать, чтоб с ним поговорить. Да не сыскали… Поматерились, забрали буханку хлеба, кусок сала и умотались. Мол, встренем, душу с ево вымем. Так, может, и краше, что он ушел? Может, тоже нутром беду чуял и загодя сбег? Ты как мерекаешь? Не знаешь? Я вот догадалась. Потому шевелись! Нам без мужика никак неможно! — торопила Варвара кобылу.

Глава 2 ЧУЖАЯ РОДНЯ

Едва Николай вошел в вагон поезда, как состав, дрогнув, отправился в путь.

«Успел!» — обрадовался человек, все еще не веря в собственное счастье. Сколько лет он промечтал об этой минуте, когда дрогнет земля под ногами и зеленый состав повезет его далеко-далеко — в дом детства и юности, чистый и самый дорогой на земле. Как его всегда недоставало человеку, как он скучал по дому, знало только изболевшееся сердце.

…Там, под Красноярском, далеко от городов и суеты, в заснеженных глухих лесах и сугробах затерялся маленький поселок лесорубов — Сероглазка. Почему его так назвали первопоселенцы — ходили лишь легенды, одна другой романтичнее. В какой было больше правды — не знал никто. Верили в ту, какая больше нравилась.

Сероглазка… Три сотни домов в глухой тайге. Всеони жались к небольшой церкви, расположившейся в самом центре поселка. Звон ее колоколов доходил в каждый дом. И люди, просыпаясь на ног голос, радовались всякому новому дню.

Жители Сероглазки очень гордились тем, что, несмотря на изменчивые времена и веянья, церковь никогда, ни на один день не закрывалась и не прекращала своей работы. Может, потому, что жили здесь особые люди. Все, как один, — бывшие политические ссыльные, каких еще называли спецпоселенцами.

Собранные из разных мест, разных национальностей, они жили одной дружной семьей. Держались друг за друга, помогая выстоять и пережить общие невзгоды.

Недаром говорили они на особом наречии, какое без переводчика понимали лишь сероглазцы. Это было смешение языков. Да и немудрено. Ведь порою в одной семье уживались по пять-шесть человек разных национальностей.

Вот и у Николая, кого только не было в семье! Отец — украинец, мать — русская. Жена Николая — армянка. Муж сестры — балкарец. А дед называл себя поляком.