Под солнцем свободы
Шрифт:
Ночью Тунюш уложил бесчувственную Любиницу на роскошные ковры в своем шатре и, отчаявшись привести королеву в чувство, призвал на помощь ведунов и ворожей.
Однако радость его, когда девушка открыла глаза и попросила воды, была недолгой. Баламбак сообщил, что уже несколько дней его ожидают посланцы из Константинополя. Управда приказывал немедля прибыть к нему.
То были преследователи Истока, по распоряжению императора разыскавшие в степи лагерь Тунюша.
Занялось утро. Любиница спала с улыбкой на губах. Тунюш пригрозил смертью Баламбеку, если он
11
У восточных ворот крепости Топер стояла высокая двуколка, покрытая холщевыми попонами. Возница успокаивал горячих лошадей, тревожно бивших копытами по земле, изрезанной колеями колес. В башне над воротами, опершись на каменный барьер, стоял солдат.
– Ну и жарища. Зачем префекту понадобилось выезжать так поздно? спросил он возницу.
– Кони даже в тени потом покрываются! Пусть боги оценят мудрость больших господ, мне она недоступна.
Вдруг солдат встрепенулся. Сверкнул шлем, молнией блеснуло копье.. Издали донесся конский топот.
– Подходит?
– спросил возница одними губами. Громче он говорить не осмеливался.
Солдат махнул рукой, ничего не ответив. Семеро всадников мчались в воротам.
Префект Рустик соскочил с коня у повозки, его свита остановила коней поодаль. Возница откинул попону, привязал коня префекта сзади и стал покорно ждать, пока Рустик усядется.
Вдруг с юга, со стороны пристани, донесся торжественный трубный сигнал. Часовой, не успев даже взглянуть на море, быстро поднес к губам изогнутый рог и повторил торжественный сигнал.
Префект, поставивший было ногу в повозку, опустил ее, отвязав коня и опять вскочил в седло.
– Сколько кораблей?
– крикнул он часовому на башне.
– Один быстрый парусник!
– Близко?
– Убирает паруса.
Префект обрадовался тому, что накануне так поздно пьянствовал. Ведь иначе он бы уже уехал, и императорский корабль не застал бы его.
Он повернул коня снова в город, у казармы бросил несколько коротких и резких приказаний герулам и аланам, которые, радуясь тому, что он на какое-то время покинет Топер, чесали языки в тени, - и поспешно, в сопровождении своих всадников, поскакал к пристани.
Горожане толпами стекались через южные ворота к пристани: звук трубы возвещал о прибытии военного корабля. Это был парусник императора Юстиниана - лучший из тех, что плавали в византийских водах. Тревога охватила префекта. Кто приплыл? С какими вестями? Может быть Велисарий? Или Мунд? Уже поговаривали о войне в Италии. А что, если император возьмет у него пол-легиона? С оставшейся половиной разве только крепостные стены займешь, да и то с трудом. К тому же варвары, узнав о том, что императорское войско ушло на запад, могут ударить через Дунай с севера. Конь фыркал, грызя стальные удила, - ветер рвал пену с его губ; он рыл копытами землю, выгибал шею и напирал на толпу; люди с криком метались в воротах, пытаясь спастись от лихого коня.
Когда челн закачался на волнах
Префект ничем не проявил охватившей его тревоги. В голову Рустику даже пришла мысль о том, что ему, возможно, вручат собственноручно подписанное императором письмо, лишающее его префектуры в Топере и призывающее в Константинополь, где он, правда, будет жить в почете, но при этом влачить жалкое существование на одно только жалованье.
Лодка приближалась к пристани, префект приготовился выпрыгнуть из седла, чтоб с трепетом и повиновением принять высокого вестника. Взгляд его искал знаки различия, хотя бы золотого орла на груди. Но постепенно ноги префекта снова утвердились в посеребренном стремени, и он выпрямился в седле: между гребцами - азиатами и африканцами - он разглядел лишь позолоченный жезл молодого центуриона.
Изящным жестом придворного вельможи центурион перекинул край алого плаща через левое плечо, положил руку на рукоятку своего меча из слоновой кости и слегка поклонился префекту. Рустика рассердило столь дерзкое поведение мальчишки, и он не смог скрыть гримасы гнева.
Но молодой офицер, выучившийся при дворе читать на лице мысли, и чуть не испугался гнева префекта.
"Словно загорелый варвар", - подумал он про себя и произнес:
– Флавий Павлин, центурион палатинцев, сын консула Флавия Василия, прибыл по повелению всемогущего императора, властелина моря и земли, который тебе приказывает...
При этих словах префект оказался на земле и коленопреклоненно выслушал приказ императора. А молодой щеголь подмигнул левым глазом, как бывало при дворе, когда удавалось осадить кого-то или безвинно оговорить.
– ...который тебе приказывает сообщить, не заходил ли сюда парусник Эпафродита, великого негодяя и хулителя его светлейшего величества? Мы следовали за ним по пятам, но он исчез. Или нас обманывали торговые корабли, уведомлявшие о нем?
– Сообщи, центурион, - Рустик не стал добавлять высокого титула, ибо его оскорбляла надменность юного щеголя, - сообщи, центурион, что нижайший раб, префект Топера, начальник тридцать третьего фракийского легиона, склоняет в пыли колена и говорит следующее: хулитель светлейшего величества прибыл в наш порт, отпустил рабов и потонул вместе со своим кораблем. Я видел это собственными глазами.
– Обман невозможен?
– Я был в десяти веслах от корабля, когда на палубе появился Эпафродит.
– И после этого он утонул?
– Да, вместе с кораблем.
Центурион снова слегка поклонился.
– Итак, с ним покончено!
– Может быть, ты соизволишь проследовать в город?
– Нет, я ухожу немедля. Самое пресветлую августу интересует эта весть.
Центурион Флавий прыгнул в лодку, волны толкнулись в борта отплывающего парусника и ласково ударили в берег.
Префект вскочил в седло и вскоре оказался у башни, где по-прежнему ожидал его возница.