Под солнцем свободы
Шрифт:
– Здесь, - произнес Исток.
– Солнце тут не сожгло траву, коням найдется что пощипать. Дрова есть, можно зажарить вола.
Воины уже вынимали ноги из стремян, кое-кто даже соскочил на землю. И в этот момент раздался такой страшный крик Радована, что у людей кровь застыла в жилах:
– Бей, Исток, бей Тунюша!
За стволами деревьев мелькнул багряный плащ.
Словно мех с вином, Радован плюхнулся с седла в траву, в руке Истока сверкнул меч, зазвенели ножны.
Конь Тунюша застыл как вкопанный. Конь Истока
Два взгляда скрестились.
– Умри!
– крикнул Исток, направляя своего коня на гунна. Но конь гунна отскочил, как кошка, меч полоснул воздух; прежде чем Исток повернул коня, Тунюш уже сидел в седле лицом к хвосту и уходил с воплем:
– Луки, луки, луки!
Из зарослей выглянули четыре лошадиных морды, и кони помчались за Тунюшем. Всадники, на полном скаку повернувшись в седлах, натянули луки и пустили в лицо преследующих их славинов отравленные стрелы. Исток сразу же убедился, что погоня напрасна. Невысоким и усталым лошадям не догнать гуннов. Отравленные стрелы могли нанести смертельную рану, малейшая царапина означала смерть. Он придержал коня и небольшим щитом отбивал стрелы.
– Ночевать здесь не будем, - сказал он, возвращаясь.
– И от тебя он ушел, - отозвался перепуганный Радован.
– Зачем ты назвал меня по имени? Он подумал бы, что мы византийцы, и спокойно пошел бы под мой меч. Вперед, навстречу обозу!
Всю ночь скакал Исток. Он разрешил лишь небольшую передышку, чтоб накормить и напоить коней. Он прекрасно понимал, что, если гуннский лагерь близко, Тунюш вернется со всей своей конницей и разобьет его. Поэтому, хотя кони и падали от усталости, надо было во что бы то ни стало этой же ночью добраться до Дуная. Если бы гунны их догнали, они бы услышали конский топот, увидели во тьме длинную вереницу лошадей, услышали бы звон нагруженного на них оружия и не осмелились бы напасть, полагая, что воинов столько же, сколько коней.
На рассвете впереди что-то забелело.
– Дунай, - пробормотал Радован.
– Мост еще стоит?
– Нет! Но есть большие плоты и несколько лодок, на которых обычно переправляются гунны.
– Тогда на плоты!
– Кони валятся с ног!
– Вперед! Кто отстанет, погибнет!
Прежде чем они добрались до берега, пало десять лошадей. Люди погрузились на плоты, сели в лодки и неуклюжими веслами оттолкнулись от берега.
Не успели они достичь левого берега, как в степи появились стремительно бегущие черные точки.
– Гунны, гунны!
– переходило из уст в уста.
Изо всех сил налегли славины. Длинные весла сгибались в мускулистых руках.
Лодки и плоты вошли в высокий тростник как раз в ту минуту, когда гунны высыпали на правый берег.
Хмуро наблюдал Исток за ордой гуннов. Он знал, что они дерзкие воины, а их кони выносливы, они могут переплыть руку. И предчувствие не обмануло его. Человек пятнадцать всадников крикнули что-то
– Стрелы!
– крикнул Исток и бросился к лошадям, навьюченным луками и стрелами. Схватив самый большой лук, он забросил себе на спину тяжелый колчан.
– Коней на берег!
– коротко приказал он.
Лошадей согнали в воду, и, оступаясь, ломая тростник, они стали выбираться на берег. Раненые с перевязанными руками гнали усталых животных от реки, громко крича и подхлестывая бичами.
В это время самый храбрый из гуннов подошел настолько близко, что Исток смог прицелиться.
Просвистела стрела, всадник взмахнул руками и исчез в волнах.
В лучах восходящего солнца полыхнул багряный плащ. Стоящие на берегу гунны закричали, повернули коней и скрылись в высокой траве. Пловцы тоже повернули к своему берегу.
– Ха, ха, ха!
– смеялся Радован, вылезая из-за кочки, куда он забрался в испуге.
– Куда вы бежите, собачьи морды? Приходите, ведь пришло время сразиться!
На третий день после переправы через Дунай в крепости славинов собрались все старейшины, которые не ушли на братоубийственную войну, и одобрительными возгласами приветствовали планы Истока.
Радован тоже был в совете, но не в мужском, а в девичьем. Он рассказывал девушкам такие ужасы о Константинополе и о своих скитаниях, так убедительно врал о своих неслыханных подвигах, что они умирали от страха и восхищения. Он расписывал чудесную красоту невесты Истока Ирины и утверждал, что в тот день, когда храбрый Сварунич привезет в град эту богиню красоты, солнце померкнет от удивления, а все девушки от срама забьются в самые укромные уголки и семь ночей не переставая будут плакать от зависти.
8
В шатре, сверху покрытом косматыми шкурами, а внутри обтянутом азиатскими тканями, на тонкой циновке лежал Тунюш. У входа на коленях стоял Баламбак.
Когда вождь гуннов раскрыл глаза, старый советник поклонился ему до земли. Но Тунюш снова сомкнул веки, и Баламбек стал покорно ожидать, пока повелитель скажет, зачем он его призвал. Открыв и закрыв глаза раз девять подряд, Тунюш наконец поднял голову, посмотрел на склонившегося Баламбека и произнес:
– Ты убежден, что старик, который упал со страху с коня, когда увидел меня в дубовой роще, и есть тот самый певец-славин?
– Пусть я ослепну, пусть я никогда не увижу твоего царственного лика, если я ошибся.
– Значит, это Исток, сын Сваруна, и певец украли у нас лошадей, когда мы ночевали у Тонзуса?
– Да, Исток Сварунич и певец Радован.
– И это они помешали нам напасть на Эпафродита?
– Именно так, клянусь славой Аттилы.
Тунюш снова опустил веки и долго молчал.
– Вернулись лазутчики?
– Нет.
– Сегодня они должны быть!
– Будут. Лодки ждут их на берегу.