Под псевдонимом «Мимоза»
Шрифт:
— Прости, Игнаша, я не хотела… гм… такого наплела тебе. Прости меня, гусыню глупую. — И пламя гнева, возгоревшееся в ней, погасло.
Как и предчувствовал Троянов, это дачное свидание оказалось для них последним. На следующий день он улетал в Софию на конгресс, но оттуда не вернулся: самолет, заходя на посадку, потерпел крушение.
Аля Маевская вскоре ушла в декрет, родила дочь Агнию. Злые языки поговаривали, конечно, что ребенок этот — от Троянова. Но когда через год она вернулась в институт, сплетни как-то сами собой прекратились.
Оказавшись
Но профессор Ивлева не слишком удивилась откровению переводчицы. Главной реакцией Маши на признание Маевской явилось чувство глубокой благодарности за то, что Аля не промолчала, а открыла свою душу ей — тогда еще малознакомой сотруднице. С тех пор у них не было секретов друг от друга.
Вскоре по приезде из Вильнюса они отправились, захватив с собой маленькую Агничку, на станцию Озерное, где недавно началось восстановление Покровского монастыря. Передав посылку из Вены от игумена Варсонофия тамошнему настоятелю — архимандриту Артемию, Мария просила его крестить Алевтину с дочерью. Сама же Машенька, став крестной матерью Агнички, испытала благоговейный трепет. С тех пор она часто приезжала к отцу Артемию…
Однажды поздним вечером сняв трубку, Мимоза вздрогнула, услышав знакомый властный голос:
— Добрый вечер, Мари!
— Вадим Ильич? Какими судьбами?
— Только прилетел в Шереметьево, у меня — всего два дня. Могли бы вы, госпожа профессор, уделить чуток внимания вашему покорному слуге?
— Охотно, Вадим Ильич! Если завтра, скажем, часа в три. Может пообедаем с вами в Доме ученых, а? Я приглашаю.
В ресторане на Пречистенке, как всегда, в этот час было тихо. По углам сидели несколько одиноких завсегдатаев, а в середине зала столы были свободны. Официантка приветливо кивнула Ивлевой:
— Что закажете сегодня, Мария Силантьевна?
— А сегодня мой гость решает, — сказала Маша, вопросительно взглянув на графа.
Меню элитарного заведения приятно удивило европейского гурмана. И он не преминул начать разговор с обескураживающих для Мимозы комплиментов:
— Вы не поверите, Мари, но мне многие уже завидуют: ведь у нас в газетах пишут, что у могучего партбосса в Москве появилась ученая советница — суперинтеллектуалка, совсем молодая, а? Когда же я кому-либо говорю, что знаком с вами, мне по-настоящему никто и не верит!
— Ах, Вадим Ильич, это явно не про меня! И босса-то я лишь раз один видела — все больше по портретам да по телевизору, — заперечила изумленная Маша.
— Видимо, утечка информации спецслужб, не иначе. Да, жизнь играет нами, Мари! А вообще-то
— Навряд ли, Вадим Ильич! А я часто вспоминаю, как мы отмечали в Вене праздник Преображения в доме вашей сестры. Кстати, как она и Зина поживают? — поспешила сменить щекотливую тему Мими.
— О, прекрасно, Мари. Вот увидите, как лет через пять в этот праздник 19 августа что-то произойдет. Событие, которое изменит ход истории, — тихо сказал граф, загадочно улыбнувшись.
— Что за событие? Вы заинтриговали меня, Вадим Ильич!
— Пока сам знаю не много, но в Москве что-то начнется и приведет к освобождению России, — таинственным шепотом продолжал Корф, — и вам, Мари, выпала честь посодействовать этому!
— Это каким же образом? Вы говорите загадками, граф! Это что — мистическое пророчество или тщательно разработанный и суперзасекреченный план? — с неподдельным любопытством вопрошала Маша, пытаясь придать тону разговора некоторую вальяжность.
— И то, и другое. Но об этом рано еще говорить. Вас же я хотел бы познакомить кое с кем из наших. Вы не возражаете, если я телефон ваш другу своему дам?
— Лучше бы наоборот, Вадим Ильич! Оставьте мне телефон, когда освобожусь — позвоню вашему другу. Сейчас у меня жуткий цейтнот!
— Конечно, Мари. Я ведь настаивать не вправе, — слегка разочарованно сказал он. И передавая Ивлевой листок с номером, спросил:
— А это правда, Мари, что ваш профессор Нилов со Сталиным общался?
— Не знаю, Вадим Ильич, ведь я с Конрадом Федоровичем редко виделась, и при мне он таких тем не касался. Никогда…
После обеда они прошлись по Гоголевскому бульвару. Граф тоже посетовал на нехватку времени, но усиленно приглашал в Париж и Мюнхен. И проводил, наконец, Мимозу до ворот институтского сквера.
В субботу в полдень за Ивлевой заехал Метельский, и уже через час они въезжали в ворота дачного поселка, укрывшегося в сосновом бору. Между домами разбегались в разные стороны асфальтированные дорожки, вдоль которых торчали высокие фонари.
— Сначала к тебе, Машер, заглянем, посмотришь, что к чему, — предложил Колобок.
Небольшой с виду дом оказался внутри просторным. Обстановка гостиной напоминала номер-люкс провинциальной гостиницы. Однако кабинет с внушительной библиотекой и дорогой массивной мебелью свидетельствовал все же о высоком положении проживавших здесь время от времени партийных функционеров. Впечатляла и огромная кухня с набитым до отказа холодильником, длинной угловой скамьей, огибавшей обширный стол, что явно предназначалось для многолюдных застолий… От всего этого повеяло каким-то тлетворным духом казенного гедонизма… Через два часа зашел Леня-Колобок. И они, пройдя лес по диагонали, приблизились к двухэтажному особняку. Оттуда выскочил охранник, кивнул Леониду, но у Маши попросил пропуск.