Под прикрытием
Шрифт:
Прадед же мой, поступил очень мудро: как пошёл слух об «сплошной коллективизации», он съездил в город, поговорил с кем-то «из начальства» - знакомце ещё со времён Гражданской войны. Вернувшись, он успел всё хозяйство «втихаря» продать, справить нужные документы и уехать всей семьёй - «от греха подальше», на одну из великих строек Первой пятилетки – в Кузбасс. Поселившись в городе Ленинск-Кузнецкий, он устроился проходчиком на шахту - где подросши стал работать и, его старший сын и мой дедушка Егор Максимович.
Мой
Дед мой работал на шахте – значит, имел бронь от фронта. Кроме того, он был хром на левую ногу и «туговат» на ухо – в результате прадедовского «воспитания» оглоблей. Поэтому, на войну его не взяли.
Четверо же его младших братьев, по мере наступления совершеннолетия и достижения призывного возраста, по одному туда уходили и обратно не возвращались…
Самый младший брат – Василий, был наиболее любим бабушкой. Она очень часто показывала его фотографии, каждый повторяя с какой-то по-особенному тёплой душевной улыбкой: «Васенька то, такой хорошенький мальчик был! Красивый, умненький, всегда такой ласковый и вежливый… Я всю жизнь представляла себе - какие замечательные деточки у него могли быть, а?!».
Действительно: судя по фотографиям, самый младший брат деда – парень был хоть куда! Как говорится: «удался и, ростом и лицом». Запросто вместо Юрия Гагарина мог в космос полететь – такой же типаж, приятного во всех отношениях человека, с открытым лицом! Тем более, очень хорошо учился в школе и, на него уже обратили внимание и звали по окончанию школы, в какой-то там «физико-математический» университет… Но, не суждено видно было.
Он с детства страстно мечтал стать военным лётчиком! Время тогда было такое: сейчас, наверное - самое смешное желание для молодого человека. Написал в военкомат «добровольцем» и его мечта начала сбываться: в 1944 году Василий был направлен в лётное училище и, по идее - на войну «успеть» не должен был.
Но мальчик, видно, боялся этого «опоздания» на войну больше смерти!
Ещё одно заявление (или очень много заявлений) и, через три месяца - закончив курсы воздушных стрелков, он попадает на фронт в штурмовой авиаполк. Буквально за месяц до окончания войны, его «Ил-2» был сбит зенитками над Балтикой.
Бабушка, очень плохо помнила свою настоящую – «поволжскую» семью и почти про неё не вспоминала. Приёмную семью, она считала родной и очень пережила по каждому из своих погибших сводных братьев. Василия же она любила больше всех и, даже на смертном одре, мучаясь от невыносимой боли - не про себя думала, а повторяла:
«Хоть бы Васенька тогда жив остался… Ведь, такой хорошенький мальчик
Сновидениями я с детства не особо страдаю… После армии я ими вообще страдать перестал – сплю как убитый! Но с того момента когда её не стало… Не часто, но достаточно регулярно я слышу её голос и до скрежета стискиваю зубы в бессилии всё исправить…
***
– …Вы не спите, Ангел? Вы меня слышите? – шепчет знакомый басовитый голос прямо в ухо, - извините, мне показалось, что у Вас открыты глаза.
Вижу склонившееся надо мной бородатое лицо отца Фёдора.
– Нет, не сплю, Ваше преподобие…
– Тссс…
Он, встревоженно озираясь за спину, прижимает палец к губам:
– Больше не называйте меня так!
– Почему?
– Потом расскажу… Чуть позже.
– А как Вас тогда называть? «Отец Фёдор»?
– Нет! Пока никак не называйте, а если уж приспичит, - он немного смущается, затем решился, - просто «отец» и, всё! И, побольше молчите…
Хм… Не пойму я: вроде лето на дворе - а лыжи всё одно не едут! Однако, думать мне совершенно в лом – какая-то слабость в теле, переполненный мочевой пузырь давит на какую-то «внутричерепную извилину» и, страшно хочется…
ЖРАТЬ!!!
Тут, слышу шаги – кто-то подходит к дверям спальни.
– Как самочувствие, сынок? – спрашивает священник уже достаточно громко.
Так, так, так…
Кажется, соображалка у меня включается! Ладно, будем играть отведённую для меня роль – деваться всё одно некуда:
– Что-то сил у меня совершено нет, отец…
Боковым зрением замечаю: в дверь осторожно крадучись входят две благообразные старушки и замолчал.
– Так правильно – после тифа, то! Тебя же вчера ночью в беспамятстве привезли – да ещё и ограбленным до исподнего!
– А документы…, - голосом умирающего «лебедина», вопрошаю я, - документы сохранились, отец…?
Кстати, притворяться мне довольно легко было: ибо, действительно - как после тифа, хоть ни разу им не болел (тьфу, тьфу, тьфу!), но очень хорошо представляю себе, по книгам, то состояние!
– Не было при тебе ничего – ни документов воинских, ни денег, ни одежды какой.
– ЧТО?! И, даже красные революционные шаровары умыкнули и комсомольский значок…? Вот же, бЯда!
– Ничего, ничего, Серафим…!
Приподнимаю от удивления бровь: ЧЕГО?! Вообще-то, меня прежде Антоном звали.
Отец Фёдор, подмигивает изо всех сил - прямо-таки, как телеграфом семафорит.
– …Я уже с товарищем Анисимовым поговорил – восстановят тебе документы! И, этот… Как его…? Ты только поправляйся – всем приходом за тебя молимся… Правда, сёстры?
– Правда, батюшка! – чуть ли не хором, умиляясь молвили старушки, - чудо то какое свершилось… Матушка Прасковья, жаль не дожила – ведь, все глазоньки проплакала, сыночка ожидаючи.