Под парусом мечты
Шрифт:
Джеймс поднял брови.
— Боялась обидеть Куру? Никогда! — Он принялся поддразнивать жену. — Именно поэтому вот уже три часа ты возишь по столу письмо, которое привез старый Энди. Открывай его уже, Гвин! Между тобой и Курой — восемнадцать тысяч миль. Она тебя не укусит!
Энди Макэран и его жена жили в Холдоне, ближайшем к ферме городке. На тамошний почтамт приходили письма для обитателей Киворд-Стейшн, и Энди любил подрабатывать почтальоном, когда приходила почта из-за океана. В ответ он ждал — как и все болтуны мужского и женского пола в Холдоне — немного сплетен об экзотической
Гвинейре, которая сейчас дрожащими пальцами открывала пришедший из Лондона конверт, все это было безразлично. Ее волновало лишь отношение Куры к Глории. До сих пор родители Глории не проявляли к девочке никакого интереса, и Гвинейра молилась, чтобы так оставалось и дальше.
Однако на этот раз по лицу жены Джеймс понял, что в письме содержатся более будоражащие новости, чем обычные истории относительно успешного турне под названием «Хака и пианино». Впрочем, Джеймс догадался об этом еще раньше, как только увидел на конверте не угловатые буквы, выведенные рукой Куры, а беглый почерк Уильяма Мартина.
— Они хотят забрать Глорию в Англию, — бесцветным голосом произнесла Гвинейра, наконец отложив письмо. — Они… — Гвин искала нужное место в письме Уильяма, — они ценят наш труд, вложенный в воспитание их дочери, но очень переживают по поводу того, достаточно ли развиваются здесь «художественно-творческие» способности Глории! Джеймс, у Глории нет «художественно-творческих» способностей!
— И слава богу, — заметил Джеймс. — И как эти двое собираются ее развивать? Девочке предстоит отправиться в турне вместе с ними? Играть на флейте?
Виртуозная игра на флейте путорино была одним из кульминационных моментов их программы, и, конечно же, у Глории тоже имелся такой инструмент. Однако, к досаде бабушки Марамы, девушке ни разу не удалось извлечь без ошибок хотя бы один из «нормальных голосов», не говоря уже о знаменитом «вайруа», голосе духов.
— Нет, она поедет в интернат. Ты только послушай: «Мы выбрали маленькую, расположенную в очень живописном месте школу в окрестностях Кембриджа, где дают всестороннее женское образование, особенно в художественной и творческой областях…» Женское образование! Что они под этим подразумевают? — раздраженно пробормотала Гвинейра.
Джеймс рассмеялся.
— Готовить, печь, вышивать? — предположил он. — Французский язык? Игра на фортепьяно?
Судя по лицу Гвин, подобная идея не вызывала у нее энтузиазма. Поскольку она была дочерью мелкопоместного дворянина, ей довелось испытать все это на себе, но, к счастью, у
Джеймс тяжело поднялся и обнял ее.
— Брось, Гвин, все не может быть настолько плохо. Благодаря пароходам совершить путешествие в Англию стало проще простого. Люди отправляют детей в интернаты. Глории не повредит немного посмотреть мир. И природа вокруг Кембриджа очень живописная, как и здесь. Глория будет общаться с одногодками, играть в хоккей или во что там еще играют… Ну ладно, ей придется смириться с тем, что в Англии ездят в дамском седле. Нет ничего плохого в том, чтобы навести немного лоску, ведь бароны становятся все более и более важными…
Крупные фермы на Кентерберийской равнине, стоявшие здесь вот уже более полувека, приносили хороший доход, причем по большей части без особых усилий. Поэтому некоторые «овечьи бароны» во втором или третьем поколении вели легкую жизнь зажиточных помещиков. Однако были и такие фермы, которые пришлось продать за долги, и теперь они служили прибежищем английским ветеранам войны, имевшим кучу наград.
Гвин глубоко вздохнула.
— Ну, — с грустью произнесла она, — вот, наверное, и все. — Нельзя было разрешать Глории фотографироваться с лошадью. Но ей так хотелось. Глория так радовалась тому, что ей подарили пони…
Джеймс понял, что имела в виду Гвин: раз в год устраивался большой переполох по поводу того, чтобы сфотографировать Глорию и отправить фото родителям. Обычно в тот день девочку одевали в как можно более чопорное и скучное летнее платье; однако в последний раз Глория настояла на том, чтобы ее сфотографировали в седле на новом пони.
— Ведь это папа с мамой подарили мне Принцессу! — заявила она. — Они наверняка обрадуются, увидев ее на снимке.
Гвинейра нервно дергала недавно завязанный пучок волос, пока из него не выбились первые пряди.
— Нужно было хотя бы настоять на дамском седле и платье для верховой езды.
Джеймс мягко взял ее за руку и поцеловал.
— Ты ведь знаешь Куру и Уильяма. Может быть, все дело действительно в пони. Но ты с равным успехом могла послать фотографию Глории в праздничном наряде — тогда они написали бы, что ей не хватает фортепьяно. Наверное, просто пришло время. Они ведь должны были в какой-то момент вспомнить, что у них есть дочь.
— Довольно поздно! — возмутилась Гвин. — И почему они не дают нам права голоса? Они ведь совсем не знают Глори. И сразу в интернат?! Она слишком юна…
Джеймс прижал жену к себе. Признаться, он предпочитал видеть ее в гневе, нежели такой отчаявшейся и неуверенной, как сейчас.
— Многие английские дети отправляются в интернат уже в четыре года, — напомнил он ей. — А Глори двенадцать. Она справится. Может быть, ей даже понравится.
— Она будет совсем одна… — негромко произнесла Гвин. — Она будет тосковать по дому.
Джеймс кивнул.
— Наверняка поначалу все девочки тоскуют. А потом все как-то устраивается.
Гвинейра возмутилась.