Под обломками
Шрифт:
— Макс, — говорю я, и мой голос звучит твёрже, чем я ожидала. — Найди его слышишь. Я его уже раз потеряла, на два года. Найди его.
Он смотрит на меня, и в его глазах мелькает что-то — решимость, может быть, или чувство вины за то, что не сказал раньше. Он кивает, коротко, но уверенно.
— Обещаю, Лен, — говорит он, и его голос теперь твёрдый, как будто он сам себе даёт приказ. — Я свяжусь с Лизок, с координаторами «Врачей без границ», с кем угодно.
Я киваю, но внутри всё ещё буря. Я представляю Артёма где-то в больничной палате, под капельницей, с его серыми глазами, которые, может,
Глава 22
18 сентября 2021 года. Кахраманмараш, Турция
Я боюсь пошевелиться, боюсь, что всё оборвётся. Его рука холодная, липкая от пота, но я сжимаю её, чтобы он не отключился, чтобы не оставил меня одну.
Мой голос дрожит, но я продолжаю говорить. Только что я рассказала про Виктора, про свою сломанность, про тело, которое молчит, когда должно кричать. Слова вырвались, и теперь я чувствую себя обнажённой, будто содрала кожу. Но его дерзкое условие, слабая улыбка — они не дают мне утонуть в стыде. Он держится, несмотря на боль, и я не могу быть слабее.
Я сглатываю, наклоняюсь ближе, чтобы видеть его глаза в тусклом свете. Он дышит тяжело, грудь вздымается рвано, но он здесь, со мной. Надо держать его здесь.
— Артём, — мой голос хриплый, чужой. — А ты? Расскажи что-нибудь. У тебя... есть кто-то? Девушка? Жена? — пытаюсь улыбнуться, чтобы это звучало легко, но внутри всё сжимается. Зачем я спрашиваю? Может, чтобы отвлечь его. Может, потому что хочу знать, кто он, этот человек, который шутит, истекая кровью.
Он смотрит на меня, и его глаза темнеют, как будто я задела что-то запретное. Губы дёргаются в горькой усмешке, и он отводит взгляд в темноту.
— Никого. Ни девушки, ни жены. Никого.
Я жду продолжения, но он молчит, и тишина становится тяжёлой, как этот воздух.
— Почему? — спрашиваю мягче, чем хотела. — Сложно представить, что такой как ты может оказаться один.
Он тихо усмехается.
— Это какой Лен?
— Ну... — протянула я, чувствуя как лицо заливается краской и если бы не темнота вокруг, сгорела бы со стыда. — Ну ты, симпатичный, веселый, добрый и уверенный в себе.
Он закрывает глаза, и я пугаюсь, что он отключится, но его пальцы всё ещё держат мои. Когда он открывает глаза, в них что-то новое — не холод, не насмешка, а старая боль, которую он не хочет трогать.
— Была одна, много лет назад, я тогда только начинал работать. Ее звали Маша. Мы были вместе два года. Я думал, это серьёзно. Она была... яркая, живая. Всегда смеялась, даже в самые паршивые дни. Работала в той же больнице, медсестрой. Я думал, мы всё сделаем правильно — дом, семья, всё как надо.
Я молчу.
— А потом... — он сглатывает, сжимает мою руку так, что мне больно, но я не выдергиваю. — Потом узнал, что она врала. Постоянно. Встречалась с кем-то ещё, пока я был на сутках. Я думал, она только моя, а она... — он замолкает, и его челюсть дрожит. — А потом она забеременела. Сказала, что ребёнок мой. Я снова поверил. Хотел этого ребёнка, хотел всё исправить, а оказалось,
Его голос ломается, и он отворачивается, глядя в темноту. Мои глаза жгут слёзы, но я не даю им вырваться. Его боль — как зеркало моей собственной, и я хочу сказать что-то, но слова кажутся пустыми.
— Артём, — шепчу, и мой голос дрожит. — Ты не заслужил этого.
Он качает головой, слабо, еле заметно.
— Никто не заслуживает, Лен. Плевать. У меня было всё, что мне нужно в этой жизни. И, знаешь... — он делает паузу, и его пальцы слабеют в моей руке, — если это всё, то я в порядке. Я... в порядке.
Его слова звучат как прощание, как будто он готовится отпустить не только меня, но и всё, что держало его здесь. Моя грудь сжимается, и я чувствую, как паника подступает к горлу. Он не может уйти. Не сейчас. Не так.
— Артём, — я сжимаю его руку сильнее, почти до боли, и мой голос становится резче. — Не смей. Ты не в порядке, и я не в порядке, пока ты не держишься. Ты понял? Продолжай говорить, шути, злись — что угодно, только не сдавайся.
Он открывает рот, чтобы ответить, но вдруг где-то вдалеке раздаётся шум — глухой, низкий скрежет, как будто камни трутся друг о друга. Я замираю, прислушиваясь, и моё сердце бьётся быстрее. Это не обвал, не новый удар, а что-то другое. Шаги? Техника? Я вглядываюсь в темноту, но вижу только тени. А потом — голоса. Далёкие, приглушённые, но живые. Кто-то кричит на турецком, слова сливаются в гул, но я различаю движение, шорох. Свет фонарей прорезает тьму, тонкие лучи пробиваются сквозь щели в завалах.
— Артём, — шепчу я, и мой голос дрожит от надежды. — Слышишь? Они здесь. Нас нашли.
Я поворачиваюсь к нему, и моё сердце замирает. Его глаза закрыты, голова слегка наклонена набок, а рука, которая только что сжимала мою, обмякла, пальцы безвольно лежат в моей ладони.
— Артём, — голос дрожит. — Артём! — громче, но он не реагирует.
Я трясу его руку, прижимаю пальцы к его запястью, ищу пульс, но он такой слабый, такой далёкий.
— Артём, держись, пожалуйста, — мой голос срывается в крик, и я не замечаю, как слёзы текут по щекам. — Они здесь, слышишь? Они пришли за нами!
Я поворачиваюсь к пробивающимся лучам света и кричу, надрывая горло:
— Мы здесь! Сюда! Помогите! — Мой голос эхом отскакивает от стен, и я кричу снова, пока горло не начинает гореть. — Сюда! Пожалуйста!
Свет становится ярче, голоса ближе, и я слышу, как камни отодвигают, как кто-то зовёт по-турецки, по-английски: «Есть кто живой?» Я кричу в ответ, не переставая, пока не вижу фигуры, их фонари ослепляют, и я щурюсь, но не отпускаю руку Артёма.
— Здесь! — кричу я. — Он ранен, ему нужна помощь, скорее!
Спасатели подходят ближе, я вижу, как они оценивают ситуацию, как один из них кричит что-то в рацию. Они подбираются к нам, отодвигая обломки, и я цепляюсь за Артёма, пока кто-то не кладёт руку мне на плечо.
— Девушка, мы заберём его, — говорит мужчина с сильным акцентом — Отпустите его руку, мы поможем.
Киваю, но пальцы не слушаются, я не могу разжать их.
Спасатели осторожно поднимают Артёма, его тело кажется таким хрупким, таким неподвижным. Вижу, как они проверяют его пульс, как один из них качает головой, и моё сердце падает.