Под Москвой

Федоров Павел Ильич

– Ну, а я к Ченцову, - сказал Кушнарев.

– Вот это правильно, - поддержал Ковалев разведчика.
– Там "языки" близехонько, бери, как барашков...

Кушнарев промолчал.

– Ты говоришь, завал растаскивают, а почему пушки Ченцова молчат? спросил Рогозин.

Стрельба в районе первого завала действительно слышалась редкая и вялая. Только на правом фланге у Бойкова хлестко переливались пулеметные очереди. Били немцы. Звук их пулеметов был жесткий и дробный.

– Почему молчит Ченцов, я спрашиваю?
– Рогозин настойчиво

теребил Валентина за острое плечо кавказской бурки. Но Ковалев сам не понимал, почему комбату стрелять не велено. Снарядов было достаточно.

– Командир полка запретил...
– неожиданно ответил Ковалев и, чтобы прекратить дальнейшие рассуждения, добавил, обращаясь к старику Фролову: Вам, Никита Дмитриевич, надо собираться, а то здесь...

– Ты меня, комиссар, не пугай! Я ведь ту германскую отбарабанил, да и гражданской прихватил чуток. Все равно не боюсь смерти.

– Зачем, папаша, думать о смерти!
– воскликнул Ковалев с прежней неудержимой веселостью.
– Нам еще жить да жить! В Москву на парад через три дня поедем. Эх, и погуляем!..

– Крепко любишь жить, паренек. Уважаю таких, - застегивая полушубок, проговорил Никита Дмитриевич.
– Ежели утихнет, вечерком загляну...

"А хорош, хорош!
– не унимался нахваливать Ковалева старик.
– Что это у них затевается с Зинкой-то? Два дня не был, а она уж ходит по комнате, как птица в клетке".

Никита Дмитриевич не подозревал, что дело давно уже сладилось.

ГЛАВА 4

Несколько дней назад комиссар полковой батареи Валентин Ковалев со старшиной Алтуховым поехали в село Петропавловское за фуражом. Председатель колхоза Никита Дмитриевич Фролов встретил их, как самых дорогих гостей, и усадил за стол.

– Мать, собирай на стол! Живо!
– засуетился радушный хозяин и вытащил припрятанную бутылку водки.

– Да мы не пьем, - отнекивались гости.

– На войне, да не выпить, как бы не так!
– не уступал хозяин.

– В рот не берем. Даже крошечки, ни-ни...
– проговорил лобастый, толстогубый, похожий на монгола Алтухов, придерживая в кармане горлышко от поллитровки, привезенной для угощения председателя.

– Не выпьете по стаканчику, клочка сена не дам, - отрезал обиженный Никита Дмитриевич.

Это была первая фронтовая часть, вступающая на территорию колхоза. Увидев добрых, крепких, лихих кавалеристов, Никита Дмитриевич еще сильнее почувствовал непоколебимую уверенность в том, что гитлеровцев не пустят дальше ни на шаг и закопают их в подмосковной земле. Накануне ему пришлось выдержать жестокий бой со своей хозяйкой. Пелагея Дмитриевна требовала подвод для немедленной эвакуации.

– Ты что ж это, хочешь, чтоб я тут с фашистами оставалась?
– налетала на него дородная белокурая супруга.
– Весь скот отправил, а мы, выходит, хуже животных?

– Скот велено было угнать, а мне уезжать не велено, - возражал Никита Дмитриевич.
– Не пустят сюда германца, вот и весь сказ.

Он уже давно

записался в партизанский отряд и включил в него всех дочерей, но держал это в строжайшем секрете.

Председателем колхоза его избрали недавно, во время войны. Он очень гордился оказанным ему доверием и отдавал все силы, чтобы сохранить колхозное имущество и помочь Красной Армии.

– Объясните, товарищи командиры, моей почтеннейшей супруге: разобьем мы германца иль нет?
– торжествующе поглядывая на Пелагею Дмитриевну, спросил Никита Дмитриевич.

– А сам ты как думаешь, папаша?
– хитро прищуривая монгольские глаза, спросил Алтухов.

– Мы люди русские, советские, фашистское ярмо никогда не наденем. Наполеон тоже вот приходил сюда. Трус всегда из-за угла бьет, нахрапом лезет, а получит сдачу, бежит без оглядки. Дадим мы ему сдачу, дадим! Я вот тоже...
– старик едва не проговорился о партизанском отряде, но, спохватившись, умолк.

– Вот это правильно, папаша!
– подтвердил Ковалев.

Из горницы выглянуло девичье лицо и тотчас же скрылось. За дверью послышался сдержанный смех.

– Не прячьтесь, все равно отыщем!
– шутливо крикнул Ковалев.

– Да выходите, трусихи. Не съедят вас...
– Никита Дмитриевич встал и распахнул дверь.

Из большой светлой комнаты одна за другой вышли три одинаково одетые, разительно похожие друг на друга девушки. Следом, точно шарик, выкатилась самая младшая, розовощекая, с синими, как у матери, глазами девочка лет тринадцати. Она смело подошла к командирам, подала руку и солидно отрекомендовалась:

– Серафима.

– Вот смотрите какие. Запрягай и паши. Никаких тракторов не надо! А эта, четвертая - куцавка.
– Никита Дмитриевич поддал ей легонького тумачка.

– Папка, не дразнись!
– шаловливо крикнула Серафима.
– Он меня Ефимкой-куцавкой зовет, потому что я маленькая и коротенькая. Ну и пусть... А то дали какое-то имя - Серафима. Это в Язвищах попадья живет Серафима. Лучше уж я буду куцавенькая.

Все рассмеялись. В просторной чистой комнате с приходом девушек стало еще уютней и праздничней. Солнечно плескался за окнами морозный день. На массивный буфет из окна падали косые солнечные лучи. Открыв стеклянные дверцы буфета, синеглазая красавица, первая выглянувшая из горницы, достала груду тарелок и стала их перетирать. Это была самая старшая дочь, двадцатилетняя Зина, строгая и красивая.

Вторые две - Ольга и Евдокия - были близнецы. Это были добродушные, славные, миловидные девушки. Сейчас они вышли на кухню и помогали готовить закуску.

Ефимка со свойственным всем подросткам любопытством подсела к Ковалеву и заинтересовалась сначала его орденом, потом буркой.

– Замечательная!
– восторгалась девочка.
– У Чапаева тоже такая была. Можно померить?

– Пожалуйста!
– Ковалев, сняв с гвоздя бурку, накинул ей на плечи.

Бурка, коснувшись пола, стала коробом.