Под Москвой
Шрифт:
Почибут и Абашкин вышли.
– Елена Васильевна!
– позвал Осипов.
Вошла Русакова.
– Вы меня звали, Антон Петрович?
– Я хотел поговорить с вами. Вы садитесь.
– Осипов, заложив руки за спину, ходил из угла в угол. Лицо его было серьезным, даже строгим. Казалось, он решал сложную и ответственную задачу.
Сердце Елены Васильевны дрогнуло и заныло тревожной радостью. Ей показалось, что она поняла его без слов. Поняла своим женским чутьем и чистотой материнского сердца. Но это была ошибка.
– Вам надо уехать
– сказал вдруг Антон Петрович.
– Куда? Зачем?
– спросила она чуть слышно.
– Не исключена возможность, что здесь начнутся сильные бои, - сказал Осипов.
– Во что бы то ни стало надо отправить в тыл детей. По обстановке видно, что бои примут зимой затяжной характер, а с улучшением погоды начнется и бомбежка. Подвергать этому детей - преступление.
– Я бы давно уехала, но ведь никто не знал, что фронт так быстро приблизится к Москве. А теперь трудно выехать, все дороги забиты. Я никак не придумаю, как мне спасти дочь.
– Русакова вдруг низко опустила голову и судорожно сжала руки.
– Если вы хотите, я вам могу помочь. Отвезете Петьку и Машу в Уфу, к моей сестре. Там у меня дочка. Ну и сами у нее останетесь. О билетах я похлопочу...
– Не знаю, как вас благодарить, Антон Петрович.
– Елена Васильевна поднялась с места, наполненные слезами глаза смотрели доверчиво и ласково. Но Антон Петрович старался не замечать этого. На душе у него было совсем другое чувство.
Вошел коновод Федор Чугунов и доложил, что баня готова.
– А где Петя?
– спросил Осипов.
– А он с ихней девочкой с горы на салазках катается.
– Добре, сейчас вместе пойдем. Комиссар уже там?
– Так точно. Он уже раздевается.
На краю села, под горкой, возле небольшой речушки, стояла баня. Маша с Петей, оседлав вдвоем салазки, хохоча и взвизгивая, катались вниз с горы.
Маша приветливо улыбнулась Осипову. Антон Петрович хотел было отослать детей домой, но жаль было нарушать их веселье. Кинув в ребят снежком, он вошел в баню.
Баня была вытоплена на славу.
– Ну и благодать!
– Антон Петрович был в самом благодушном состоянии. Рьяно натирая мочалкой спину Абашкину, он говорил: - Понимаешь, Алеша, у людей бывает внешняя сторона жизни, которая, как коркой, покрывает настоящую жизнь.
– Понимаю, не все вещи таковы, какими они нам представляются. А ты не очень нажимай, а то шкуру сдерешь, - шутливо сказал Абашкин.
– А что, больно? Хорошо, буду осторожней. Ты прав, Алеша, прав. Я вот после четырех месяцев войны на все стал смотреть другими глазами. Жизнь во сто крат ценней стала. Видно, оттого, что на глазах гибнут тысячи жизней.
– Да еще каких!
– вставил Абашкин.
– Ты знаешь, я нутром чувствую, что буду еще долго жить.
– Я догадываюсь, с какого часа это началось у тебя, - усмехнулся Абашкин.
– С какого?
– С того самого, как приглянулась хозяюшка...
– Ты вот все шутишь, а мне совсем не до шуток.
– Как раз я тоже не шучу. Может быть,
– Подожди!
– перебил Антон Петрович.
– Тебе хотелось знать, забыл ли я жену и как быстро залечивает жизнь раны?
– Да!
– Так я тебе должен сказать, что моя рана, пожалуй, не залечится никогда. Я понимаю, что прошлое невозвратимо, как и сама молодость, но это не забудется! У меня до того ярко перед глазами эта картина: Валентина прижимает к груди Витьку, а какой-то фашистский гад целится в них из автомата. Нет, этого я, брат, никогда не забуду! И тем более сейчас. Вот тут-то ты, милый друг, на прав со своим легкомысленным сватовством. Елену Васильевну я просто уважаю и болею за нее душой, как за всякую другую женщину, которую война застигла здесь врасплох. Ведь их место с детьми в глубоком тылу.
– Прости, что я другое подумал...
Договорить Абашкину не пришлось. За окном хлестко затараторили пулеметы. Огромной силы взрыв так встряхнул баньку, что, казалось, она вот-вот развалится.
Осипов бросился в предбанник, накинул на плечи бурку и выскочил на снег. Фашистский истребитель, беспрерывно стреляя, шел вдоль речки на бреющем полете. Над лесом, в полосе обороны первого и второго эскадронов, разворачивалось около двадцати "юнкерсов".
– Давай, Алеша!
– вернувшись, крикнул Осипов.
Быстро одевшись, Антон Петрович выбежал на улицу. Коновод Федор Чугунов с перекошенным от гнева лицом, запыхавшись, нес безжизненно висевшее на его руках тело Маши.
– Совсем?
– хрипло спросил Осипов.
– В грудь, товарищ подполковник. Целую очередь. Я бежал, хотел в щель их сховать, но не успел, - виновато ответил Федор.
Елена Васильевна болезненно вскрикнула, когда девочку внесли в горницу. Потом она, прижав руку ко лбу, прислонилась плечом к стенке и смотрела на все происходившее с каким-то страшным безучастием. Так она простояла до прихода Осипова. Когда он вошел, Елена Васильевна опустила руку и посмотрела на него. Антон Петрович содрогнулся. В его сознании на мгновенье вспыхнуло воспоминание, и, как всегда в такие минуты, он вновь увидел беспомощную Валентину с сыном на руках перед кучкой озверевших фашистских солдат. Он знал, что в ту страшную последнюю минуту его жена, прижимая к сердцу Витьку, смотрела вот такими же опустошенными болью глазами, как и мать только что убитой Маши.
– Антон Петрович! Что же теперь делать?
– тихо проговорила Русакова.
В эту минуту она ничего не знала и не понимала, кроме своего страшного горя.
Антон Петрович подошел к ней, взял за руку и осторожно, как больного человека, усадил на диван.
– Понимаю, все понимаю!
– сказал он отрывисто и, схватив со стены шашку, пристегнул ее к портупее. Золото блеснуло на эфесе клинка тускло, холодно. Порывисто подойдя к Русаковой, он сжал ее голову ладонями и глухо, с болью в голосе сказал: - Заплачьте хоть...