Под игом
Шрифт:
— Спорю с любым, кто пожелает, — вмешалась нетерпеливая Цанковица, — что завтра раным-ранешенько он, как сокол, прилетит сюда.
— Да что ты говоришь, Цанковица? А я завтра еду в К.! — огорченно проговорил Райчин. — Если он приедет, вы его задержите до сочельника… Повеселимся на святках, кровяной колбасой его угостим.
— Что это за шум на улице? — сказал Цанко и, не допив вина, встал.
И в самом деле со двора доносились мужские и женские голоса. Цанко и его жена
— Вот и обтяпали дельце, дай им бог здоровья!
— Что такое? Что случилось?
— Боримечка увел Стайку. Все так и ахнули.
— Схватил ее в охапку, негодник, да и потащил к себе домой на плече, как ягненка.
Поднялся веселый шум.
— Да как же это получилось?
— Потому-то он и ушел раньше, а за ним — Горан, братец его.
— Подкараулил Стайку за поленницей у ворот, — объясняла Цанковица, — да и схватил! Вот жалей парня, а он девушку не пожалеет. Ну и Боримечка! Кто бы мог подумать!
— Уж если говорить правду, они — два сапога пара! — сказал кто-то из гостей.
— Она как откормленный сербский поросенок, а он — как мадьярский битюг, — шутил другой.
— Ну, совет им да любовь, а завтра выпьем у них красной водки, — сказал Цанко.
— И меня должны угостить; кому-кому, а мне полагается, — кричала Цанковица, — ведь я их, можно сказать, сосватала!
Немного погодя гости разошлись по домам веселые.
XXXII. До бога высоко, до царя далеко
Цанко зашел к Огнянову в его темный чулан.
— Ну, Бойчо, понравились тебе наши посиделки?
— Замечательно, великолепно, дядя Цанко!
— А ты записал песни?
— Как я мог записывать? Здесь и свечи-то нет. Пришла Цанковица со свечой в руках.
— Стучат в ворота, — сказала она.
— Верно, Стайкины родные за ней пришли… Ну, с этой бедой мы справимся!
Но тут вошла Донка и сказала, что стучат полицейские, а ведет их дед Дейко, староста.
— Черт бы побрал и их, и твоего деда Дейко! Куда мне их девать, этих свиней?.. Они не за тобой, — успокоил он Огнянова, — но все-таки спрячься. Жена, покажи учителю, куда ему спрятаться.
И Цанко вышел. Немного погодя он привел в дом двух разъяренных полицейских в плащах, засыпанных снегом.
— Почему ты держал нас целый час на улице, скотина? — ругался одноглазый полицейский, стряхивая снег с плаща.
— Мы чуть не замерзли, пока ты удосужился открыть! — кричал другой, низкорослый, хриплым басом.
Цанко бормотал какие-то извинения.
— Что бормочешь?
Цанко хотел было возразить что-то, но одноглазый заорал:
— Не трепли языком, гяур, а прикажи хозяйке приготовить ужин, да поживее!.. Или ты собираешься угощать нас своим гяурским компотом с ореховой скорлупой? — добавил он, бросая презрительный взгляд на неубранный стол.
Цанко поплелся было к двери, чтобы выполнить приказание, но второй полицейский крикнул ему:
— Постой, а девок куда упрятал?
— Все разошлись по домам, уже поздно, — ответил Цанко, с которого хмель совсем уже соскочил.
— Ступай приведи их: пускай доужинают… да нам поднесут водочки. Зачем ты их прогнал?
Цанко испуганно смотрел на него.
— Где твоя дочь?
— Уже легла, господин.
— Подними ее, пусть угостит нас, — сказал одноглазый, сушивший у огня свои обмотки, от которых поднимался пар и шел тяжелый запах.
— Не пугайте мою дочку, господин, — умоляющим голосом просил Цанко.
Вошел староста и со смиренным видом стал перед турками.
— Свинья! Заставил нас, как нищих, стучаться в двадцать дверей! Насилу привел сюда! Чего вы прячете своих…
И он назвал деревенских девушек скверным словом.
Болгары отмалчивались: ко всему этому они привыкли. В эпоху рабства родилась унизительная пословица: «Повинную голову меч не сечет». Цанко молил бога только об одном — чтобы эти люди не трогали его дочери.
— Ну, хозяин, — начал одноглазый, — значит, вы готовитесь к бунту?
— Нет, господин, — смело ответил Цанко.
— А зачем здесь валяется кинжал? — сказал другой полицейский, коротыш, подняв кинжал, забытый Петром Овчаровым на половике.
— Так вы не готовитесь к бунту, нет? — ехидно усмехаясь, спросил одноглазый.
— Нет, господин, мы мирные подданные султана, — ответил Цанко с напускным спокойствием. — Кто-нибудь из гостей обронил этот кинжал…
— Чей он?
— Не знаю, господин.
Полицейские принялись рассматривать кинжал и увидели, что на нем выцарапаны какие-то слова.
— Что здесь написано? — спросил один из них хозяина. Тот нагнулся; на одной стороне клинка, близ тупого его края были выцарапаны завитушки и слова «Свобода или смерть», на другой — имя владельца кинжала.
— Тут виноградные лозы нарисованы, — солгал Цанко. Одноглазый полицейский ударил его грязным царвулем по лицу.
— Ты, гяур, думаешь, что если у меня один глаз, так я уж совсем слепой?
Ответ Цанко только укрепил подозрения полицейских.
— Староста, иди сюда!