Под чужим именем
Шрифт:
Никитин поздоровался, опустился на траву и только теперь почувствовал, как он устал, отвык от таких переходов — два десятка километров по жаркой проселочной дороге сделали свое дело: ноги горели. Он снял туфли, носки и опустил ноги в ручей: сразу стало легче.
— Пешком? — понимающе спросил Голышев.
— Пешком, да еще с десяток километров зря протопал.
— Из Смоленска? — продолжая бриться, спросил, Голышев, так как в районе он что-то таких не видел.
— Нет, из Москвы, — ответил Никитин, наслаждаясь
— Из Москвы?! — уже более внимательно переспросил Голышев. И когда Никитин утвердительно кивнул — рот его был занят бутербродом, — бригадир добавил: — Это не еда, всухомятку, сейчас поужинаем.
Побрившись, Голышев вымыл голову прямо в ручье, вытерся чистым вафельным полотенцем и, встав, предложил Никитину пройти на стан. Оттуда доносился аппетитный запах щей.
Но Никитин отказался: здесь никого не было и они могли спокойно поговорить.
— Вот, товарищ Голышев, мое удостоверение, — сказал Никитин, передавая ему маленькую темнокрасную книжицу.
Голышев, не торопясь, посмотрел документ и, возвращая его владельцу, заинтересованный, сел с ним рядом.
Никитин не мог посвятить Голышева во все подробности дела Гуляева, поэтому, опуская ряд фактов, он рассказал о цели своего приезда.
Когда он закончил рассказ и достал из записной книжки фотографию Гуляева, было уже так темно, что пришлось зажечь спичку.
Голышев посмотрел фотографию и сказал:
— Он похож на Гуляева, как собачья будка на комбайн! Гуляев был младше меня на год — ему было бы сейчас сорок лет, а этому около шестидесяти. Нет, товарищ майор, сейчас поужинаем, потом я запрягу лошадь, и смотаемся мы в хату, я вам покажу фотографию Сергея Гуляева. Мы с ним дружили еще ребятами, его жизнь передо мной вся на ладони и смерть тоже… — тихо добавил он.
Когда уже поздно ночью они добрались до дома Голышева на подводе, наполненной душистым сеном, то Никитин крепко спал. Однако при первом прикосновении к нему проснулся, слез с подводы и вошел в дом.
Голышев включил электричество. Жил он с женой и маленькой дочкой в большом просторном доме, жил хорошо. Это чувствовалось по всему. И хоть жены не было — она работала бригадиром животноводческой бригады, а дочка была в детском саду, во всем доме был строгий порядок и чистота.
— Разрешите карточку этого Гуляева, погляжу еще раз, — сказал Голышев, когда они сели за стол, и, рассмотрев фотографию при ярком свете электричества, уверенно добавил: — Старый знакомый.
35. ШТУРМБАНФЮРЕР
Вот что рассказал Василий Голышев.
«Все мужчины из Всесвят
Однажды на зорьке нагрянули в село каратели. Суд у них был скорый: мужиков нет — стало быть, в партизанах. Согнали они всех стариков, старух да ребятишек в церковь, забили окна да двери досками, облили бензином и сожгли. Ну, а после все село разграбили и спалили.
Только ночью удалось Сергею выбраться из подвала, печь обвалилась и придавила дверь в подполье.
Все село, сто сорок дворов, выгорело. Лишь кое-где остовы печей, обуглившиеся, зловеще торчали среди развалин и еще тлеющих пожарищ.
Сергей постоял около того, что было когда-то его домом. Подавленный горем, простился с родным пепелищем и, решив уйти к партизанам, стал вдоль Сожа ольшаником пробираться на юг.
Он шел ночью. Проваливаясь глубоко в снег, пробиваясь через густые заросли ольшаника, сквозь пургу и колючий ветер, голодный, без сил, он упорно шел на юг, и только одна сила — сила ненависти держала его на ногах.
В партизанском штабе готовились к большой операции. Для получения дополнительных сведений о расположении карательного отряда. командование послало в разведку семь человек, в том числе и меня.
Вышли мы ночью на лыжах и километрах в пятнадцати от партизанского штаба нашли обмороженного и умирающего с голода Гуляева.
Я решил вернуться в штаб вместе с Гуляевым. До рассвета оставалось не так много времени, а. днем здесь шныряли на лыжах фрицы, то и дело прочесывая из автоматов густые заросли ольшаника. Передвигались мы медленно и с наступлением рассвета наткнулись на гитлеровскую заставу.
Так я и Сергей Гуляев попали в руки обер-лейтенанта Курта Бормана.
Под усиленным конвоем нас перевезли в Рославль. Допрашивали поодиночке и вместе. Как допрашивали — понимаете сами. Им были нужны сведения о партизанском отряде, поэтому они в средствах не стеснялись. Но наши настоящие мучения начались с приездом вот этого типа, — Голышев указал на фотографию Гуляева. — Этот тип, только без усов, одетый в форму гестаповского офицера, отлично говорил по-русски, у него был такой запас всяких жестоких выдумок, что рассказывать не хватит ночи.
Сначала он назвал себя нашим соотечественником и другом, убеждал нас в том, что поражение Советской Армии неизбежно и что тех, кто своевременно это поймет и вступит на путь активного сотрудничества с немцами, ждут почести и слава. Он даже поставил в пример самого себя. Мол я это понял еще в тридцать седьмом году».
— Как вы сказали, в тридцать седьмом году? — переспросил его Никитин.
— Да, он понял это в тридцать седьмом году, и вот результат — он исполняет обязанности штурмбанфюрера!