Почти 70
Шрифт:
Иногда я помогал ему выезжать из дома, чтобы прогуляться. Я катил его по разбитым улицам, объезжая глубокие дыры в асфальте, а он в это время что-то черкал в своем блокноте, иногда спрашивая меня, как пишется то или иное слово.
— Мне кажется, что Сэлинджер – самый переоцененный мудак в истории, — сказал когда-то Чайка во время одной из прогулок по парку.
— Слышь, друг, я ведь могу запросто тебе накостылять за такие слова.
— Да не, серьезно, вот ты можешь объяснить, почему всем так нравится его тупорылая книжка?
— Прямо-таки всем?
Он поднял голову вверх, посмотрел на меня так, словно я рассказал ему, что деда мороза на самом деле нет.
— Зачем?
— Ну, просто. Можешь подписывать свои рассказы настоящим именем, но тогда все твои друзья будут спрашивать: «Это ты написал? Ты чо, лох?», а зная твоих друзей, я уверен, что так и будет.
— Тогда ты и придумай.
Мы остановились на поляне, где никого не было. Слышались голоса, но они были далеко, поэтому мы не обращали на них никакого внимания.
— Можно взять имя какого-нибудь крутого персонажа, — говорю, — например, Рой Стрэнг.
— Рой Стрэнг? Звучит как-то не очень.
Я немного подумал, пытаясь вспомнить каких-нибудь других персонажей.
— Может тогда Пол Шелдон или Майк Энслин?
— Нет, они какие-то слишком американские. Нужно что-то помягче.
Джек Торренс? Хотя мне не очень хотелось, чтобы Чайка катал на своих колесах, размахивая туда-сюда топором.
И тут меня осенило. И почему я не подумал об этом сразу?
— Артур Гордон Пим.
— В смысле?
— Ты теперь Артур Гордон Пим.
Чайка открыл чистую страницу в блокноте и в самом низу написал: Артур Гордон Пим.
— А что, — говорит Чайка, — мне нравится.
Время от времени Чайку публиковали в небольших литературных журналах, что не могло его не тешить. Но если посудить, толку от этого было мало. Он жил себе, писал рассказики и ни о чем не беспокоился, несмотря на ряд проблем, разрастающихся у него за спиной. Но я был таким же, поэтому я не стал бы его упрекать.
В квартире помимо Чайки жили еще два парня. Имени первого я не помню, но знаю, что он учился на математика, слушал сладж и ненавидел группу Никльбэк. Хотя я не знаю людей, которые бы любили эту группу. Второго звали Егор, он барыжил травой и какими-то таблетками. Когда я впервые зашел в эту квартиру, то меня накурило просто от запаха, въевшегося в стены. Сам Егор был бледным худощавым пареньком со впалыми щеками, немного напоминал тех парней в спортивках, которые вечно ошиваются около подъездов. Но, несмотря на это, он был нормальным и совсем не тупым. Возле его кровати лежали книги Дика, Хайнлайна, и даже Вербера. Он любил порассуждать о космосе и о таком прочем, когда по его крови гуляли всякие вещества. У него была одна теория, которая звучала приблизительно так:
— Слушайте, — говорит, — а вот если подумать, хоть бы на секунду представить,
Сначала я не совсем понимал, но потом эти мысли мне показались действительно крутыми.
— Так вот, если мы – всего лишь клетка, а в одном организме, допустим, триллионов 100 сраных клеток, то представьте, хотя бы попробуйте поместить у себя в голове количество таких же вселенных, как наша.
И если это не остановить, то он так залипнет на этой теме, что будет молоть языком до тех пор, пока его окончательно не отпустит.
— И еще, если мы – это клетка, пускай того же мозга, то существует еще огроменная блядская куча таких же клеток-вселенных, которые на нашу не похожи вообще ничем.
— Бля, — добавлял он в самом конце, — масштабность этого говна просто сводит меня с ума.
И меня.
В общем, можно считать, что с соседями ему повезло, чего нельзя сказать обо мне. Сначала меня поселили в комнату с каким-то Ренатом, который выглядел как скрывающийся серийный маньяк. Самое забавное было в этом маньяке то, как он говорил на компьютер. Он называл его «камп». КАМП!!! К счастью, что я и двух дней с ним не прожил, потому что та комната было настолько убита, что мама, увидев ее, сразу пошла в отдел общежития и выбила мне другую.
Блок 75, комната 4.
Я вошел и первое, что бросилось мне в глаза – это электрогитара, лежащая на кровати у моего нового соседа. Его самого еще не было, но я понял, что лучше уж он, чем Ренат. Так оно и оказалось.
Его звали Ваня и, как выяснилось, он был единственным нормальным человеком во всем общежитии. Он любил Metallic’y, AC/DC, Станислава Лема и сказки Андерсена. Ну и дуть. Над его кроватью висели плакаты каких-то рок-групп и одна сюрреалистичная картина с двумя странными оленями.
Я прожил здесь почти год, и это было по истине круто. Был еще Жека, который время от времени к нам заходил и Антоха – 28-летний здоровяк, работающий где-то в органах. Остальных вспоминать даже не хочется, потому что это настоящий зоопарк и полный пиздец. Тупые бабы, бегающие по этажу, как ненормальные малолетки.
Я потихоньку сходил с ума.
На самом деле нет, но с таким окружением тронуться можно было запросто.
Когда меня выгнали, меня расстраивало только одно – то, что я больше не смогу просто взять и прийти в общагу, пообщаться с Ваней или Антохой. Как-то тупо, но это правда единственное, что мне не нравилось.