Поцелуй

Мэнселл Джилл

Джина судорожно вцепилась в руль, на мгновение она даже засомневалась, сможет ли когда-нибудь его выпустить. Она окончательно заблудилась, но, поскольку все равно ехать некуда, это не имело значения.

Уложив с виноватым видом два чемодана, Эндрю быстро ушел. Джина, не зная, чем заняться, выключила плиту и набрала ванну. А потом, не в силах раздеться — она и так чувствовала себя чересчур беззащитной, — выключила кран, посмотрела, как сливается в отверстие благоухающая сиренью вода, и пошла за пальто и ключами от машины.

Кататься сорок минут по Барбикану глупо и бессмысленно,

Джина это знала. Но где-то здесь, в одном из многоэтажных домов, находится ее муж. Она убедила себя, что если сумеет его найти, то он непременно вернется. Джина поймала себя на том, что смотрит на освещенные окна, умоляя Эндрю появиться в одном из них. Глядя из окна на улицу, он непременно узнает ее машину и, охваченный раскаянием, бросится вниз по лестнице, обнимет Джину и будет умолять о прощении. Ничего подобного не случилось: в домах было слишком много квартир, а к этому часу его серебристо-серый «БМВ» уже стоял на одной из дорогих парковок. Да и у Эндрю наверняка имелись более интересные дела, чем глазеть в окно. Скорее всего, беременная любовница сейчас сидит рядом с ним, наслаждаясь победой, и с удовольствием слушает рассказ о событиях минувшего дня.

«Наверное, с любовницей обсуждает, как избавиться от надоевшей жены, — подумала Джина, объезжая неудачно припаркованную машину. К горлу подступил комок. — Что такое бывшая жена, в конце концов?.. Вероятно, они лежат в постели, страстно занимаются любовью и смеются, потому что Эндрю такой умный и все оказалось на удивление просто…»

Ослепнув от слез, Джина не заметила перекресток, и… машина содрогнулась от сильного удара. Джина с воплем нажала на тормоз. В ушах эхом отозвался еще один удар. Дрожа так, что с трудом удалось отстегнуть ремень безопасности, она справилась с подступающей тошнотой и открыла дверцу. Страх и паника погнали Джину к мотоциклисту, неподвижно лежащему в круге ярко-синего света, падающего из ближайшего бара.

«О Господи, — думала она, плача от ужаса, — я его убила! Он умер! Не допусти, Господи…»

Иззи была жива, но ошеломлена, поражена вспышкой боли в ноге и… абсолютно спокойна. Она лежала, свернувшись клубочком, на обочине и прислушивалась к истерическим женским воплям:

— Я убила его!.. Кто-нибудь, помогите!.. Я его убила!..

Приоткрыв один глаз, Иззи поняла, что ей очень плохо.

Буквально все вдруг заболело, ледяная сырость асфальта проникла сквозь одежду. Но, по крайней мере, она видела свой мотоцикл, и это приятно, пусть даже переднее колесо было чудовищно искривлено, а руль свернут.

Потом она заметила ноги женщины, которая создавала весь этот шум, худые ноги в светлых колготках и забрызганных грязью туфлях.

— Он не умер! — воскликнула она.

Иззи начала терять терпение. Она попыталась поднять голову, чтобы увидеть потерпевшего, шепча: «Господи, сколько же народу пострадало в этой аварии?» — но отчего-то не сумела это сделать. Раздосадованная собственной слабостью, она вновь уставилась на дурацкие тощие ноги.

— Успокойтесь, — с раздражением произнесла Иззи. — И пожалуйста, перестаньте орать. Лучше вызовите «Скорую помощь», черт возьми, умер он там или нет.

—

Она еще не вполне пришла в себя, но, пожалуйста, не беспокойтесь, — произнес молодой врач. Он не упомянул о том, как Иззи, к восторгу сиделок, заявила, что у него шикарное тело. — Это все результат шока в сочетании с успокоительным, которое пришлось ей дать. Слава Богу, сотрясения мозга нет.

В половине четвертого утра больничный коридор тонул в темноте. Врач проводил Катерину в палату неподалеку от своего кабинета. С пересохшим от волнения ртом девушка встала в изножье постели. Мать полулежала на подушках и, кажется, спала. С рассыпавшимися по плечам темными волосами и размазанным макияжем Иззи казалась маленькой и беспомощной. Катерине трудно было поверить, что мама отделалась синяками, ссадинами и сломанной ногой.

Иззи, будто почувствовав, что не одна, открыла глаза.

— Милая! — воскликнула она, протягивая руки. — Иди сюда и покрепче обними свою бедную пострадавшую маму!

— Как ты себя чувствуешь? — Катерина поцеловала Иззи в щеку и мысленно вознесла молитву за того, кто изобрел мотоциклетные шлемы.

— Прекрасно, но это исключительно из-за таблеток, которыми меня накормили. Завтра, не сомневаюсь, все будет адски болеть. Тебе сказали, что в меня врезалась какая-то ненормальная? Я взмыла в воздух, как акробатка, а потом плюхнулась на асфальт!

— По крайней мере, ты жива. — Глаза у Катерины защипало от слез.

— А ты выглядишь непристойно, — сурово заметила Иззи, застегивая верхние пуговицы на белой блузе дочери. — Приведи себя в приличный вид, девочка, прежде чем этому юному Адонису начнут приходить в голову всякие идеи.

— Мама! — шикнула Катерина, не смея обернуться.

— И не смейся. Я-то знаю, что за люди врачи. Вы меня слышите, молодой человек? — Иззи погрозила пальцем медику. — Это моя дочь. Ей семнадцать лет, и она настолько же невинна, насколько красива, поэтому держите себя в руках.

— За меня не беспокойтесь, миссис Ван Эш. — Врач, занятый заполнением бумаг, явно удивился. — Я женат.

— Это хуже всего, — мрачно отозвалась Иззи и прищурилась, а Катерина попыталась зажать ей рот. — Вам должно быть стыдно от того, что вы обманываете супругу. Подумать только, она сейчас ждет дома и думает, будто муж по уши в работе, а вы, мерзавец такой, сидите здесь и пускаете слюни, точно извращенец, глядя на мою невинную маленькую…

— Мама! — в ужасе прошептала Катерина. Она привыкла, что Иззи заставляет краснеть людей, которые не смущались прежде никогда в жизни, но тут мама явно хватила через край.

— Честное слово, все в порядке, — с улыбкой заверил врач, и тут дверь снова открылась. — Кажется, к вам еще один посетитель. Но только на пять минут. Миссис Ван Эш нужен отдых.

Запаниковав после звонка из больницы и не веря, что Иззи получила лишь «незначительные повреждения», Катерина позвонила Ральфу и, к счастью, застала его дома. Он привез ее в больницу и остался ждать в тусклом коридоре у дверей палаты.

Ральф, светловолосый красавец, вошел в комнату и приблизился к Иззи, с любовью и тревогой в глазах.