Поцелуй в темноте
Шрифт:
– Надеюсь, Талиа тоже не сорвется, – тихо сказала Вал. – Я стараюсь ей помочь.
– Вы по-прежнему обедаете вместе по понедельникам? – спросила Ройс, имея в виду «несмотря на мое отсутствие». Обеды по понедельникам давно вошли у трех подруг в традицию. Ей было больно думать о том, что она выпала из обоймы, однако все изменилось: теперь Талиа получала Необходимую помощь от Вал, хотя раньше ей помогала Ройс.
– Хочешь встретиться с нами? Мы обещаем помалкивать о деле.
Ройс улыбнулась.
– Я спрошу разрешения у Митча. – Она спохватилась: тон Вал
– Отлично.
Вал не было свойственно что-либо скрывать от Ройс, однако теперь они подчинялись новым правилам игры. Прежде Ройс была опорой для подруг, теперь же сама нуждалась в их сочувствии, но задавалась вопросом, есть ли им до нее дело, более того, не стоит ли та или другая за ее невзгодами.
– Пошли, – позвала Ройс Дженни, повесив трубку. – К чертям Митча с его помешательством на безопасности. Тебе не мешает прогуляться.
Яркое солнышко и свежий ветерок с залива наполнили ее весенней бодростью. Был разгар лета, но в Сан-Франциско настоящее лето обычно наступает осенью, после того, как разъедутся туристы. Июль здесь больше напоминает апрель: воздух пахнет жимолостью, солнце ленится и только к полудню разгоняет сгустившийся за ночь туман.
Ноги сами принесли Ройс на кладбище Золотые Ворота, к могилам родителей, над которыми раскинул ветви могучий дуб. Дженни легла в тени листвы, Ройс присела рядом.
После возвращения из Италии она каждое воскресенье приносила на их могилы свежие цветы, но после ареста оказалась здесь впервые. Глупо, но ей не хотелось, чтобы отец знал, в какую переделку она угодила.
Что бы сказал отец, если бы был жив? Он утверждал бы, что справедливость восторжествует.
В свое время она поверила бы ему, теперь же молилась, но почти не верила – слишком много бед с ней произошло. Ее не оставляло предчувствие, что впереди ее ждет самое худшее.
– Вот это, – сказала она Дженни, кладя руку на заросший травой холмик у изголовья отцовской могилы, – Рэббит Е. Ли. Я знала, что он не хочет расставаться с отцом, поэтому тайно зарыла его здесь. Он столько лет сидел в плену, в этой страшной клетке, имея в целом мире единственную любящую душу – моего отца. Когда отец кого-то любил, этого нельзя было не заметить. У него всегда находилось для тебя время.
Мама была другой. Она любила меня, но была очень занята: переводы для посольства, кухня, отец. Они так любили друг друга, что я порой чувствовала себя лишней.
Дженни сочувственно лизнула ей руку. В эти дни собака казалась ее лучшей подругой – ей одной она могла довериться. Беседы с Дженни вошли у Ройс в привычку. Разумеется, говорить с ней значило говорить с собой, но Дженни была такой разумной, что Ройс казалось, что она понимает каждое ее слово. О лучшей слушательнице нельзя было мечтать.
– Наверное, мне грех жаловаться. Подумать только, чего ни пережил Митч! Вряд ли у него была хоть одна любящая душа. Сомневаюсь, что он знает, как поступить, если кто-то его полюбит. – Она потрепала Дженни за шелковистое ухо. – Ты – исключение. От тебя он без ума.
Митч ежевечерне расчесывал
Что за мечты? Ройс одернула себя. Забудь о Митче. Ни о какой любви с ним не может быть речи.
Она оперлась спиной о дерево и стала любоваться яхтами, скользящими по глади залива. Белоснежные паруса смотрелись завораживающе на темно-синей воде, на фоне бледно-голубого неба. Наслаждайся красотой, пока есть такая возможность. Вид из тюремного окошка будет не таким веселым.
Она провела рукой по надгробному камню на отцовской могиле. Камень был горячим от солнца. Она смотрела на рябь на темно-синей воде, но вместо этого видела отца в утро смерти. Ей чудилось, что отцовская рука по-прежнему обнимает ее за плечи, слышался его голос, сказавший в тот роковой день: «Я поднимусь к себе в кабинет. – Он поцеловал ее и не отрывался от ее щеки дольше обычного. – Знай, я люблю тебя. Ты никогда не останешься одна».
Она не сумела отреагировать на эти странные слова, потому что ее мысли были заняты Митчеллом Дюраном. Накануне он отвел на предварительных слушаниях отцовского адвоката. Суд постановил передать дело отца в суд.
Она никогда не забудет, как выглядел в ту минуту отец. Он ничего не сказал, но она догадывалась, о чем он думает: «И это – тот, ради кого ты вернулась раньше времени? Тот, кого ты считала добрым и участливым?» Она сожалела, что встретилась с Митчем и что рассказала об этой встрече отцу.
Отец вышел из кухни, опустив плечи; а ведь ему была обычно свойственна горделивая осанка! Она хотела было последовать за ним, но потом решила позволить поразмыслить в одиночестве. Она собиралась настоять, чтобы он нанял хорошего адвоката и не сдавался, но он был слишком обескуражен, чтобы разговаривать на эту тему. После смерти матери отец впал в уныние и твердил, что утратил волю к жизни. При этих его словах у Ройс разрывалось сердце, в глазах появлялись слезы. Она любила его больше, чем кого бы то ни было в целом свете, но ее усилий было мало, чтобы его переубедить. Раньше источником сил и вдохновения была для него ее мать, но теперь ее не стало…
Ройс сомневалась, что в ее жизни будет человек, способный любить ее так же сильно, как отец.
Она кормила Рэббита Е. Ли, когда на втором этаже прогремел выстрел. Ли выронил морковку и уставился на окошко. Ройс и Ли не нужно было объяснений: оба поняли, что папа застрелился.
Поднявшись в кабинет, Ройс накрыла тело отца покрывалом с кровати, а потом взяла со стола конверт со своим именем. Там были две записки – одна для нее, другая для Уолли, и фотография. Она никогда не видела этот снимок матери, но сразу узнала выражение на ее лице: мать улыбалась в объектив, ее глаза горели любовью. Видимо, фотоаппарат был в руках у отца. Сзади было подписано изящным материнским почерком: «Ты – весь мой мир».