Побочный эффект

Хоуки Рэймонд

Нортон догадался, что слух распустил Уит Стоун. Нортону о новом назначении он больше не заикался. Интересно, что бы это могло значить?

– Мы говорили с Уитом на эту тему, – сказал он. – Но что из этого выйдет, не знаю.

Ивенс выдавил неприятную улыбку.

– Уит всегда так держит себя, верно? Никогда не знаешь, что тебя ждет. Иногда я думаю, что овчинка выделки не стоит.

Вместо ответа Нортон налил в стаканы виски и разбавил водой. Джордж Ивенс был славным человеком и толковым юристом. Уит Стоун выматывал ему душу и портил карьеру. Или в более широком смысле портила ее сложившаяся всесильная система, по которой крупнейшие юридические фирмы в

стране решают, кому преуспеть, а кому нет.

Система эта была простой. Самые престижные фирмы нанимали трех-четырех молодых юристов, чтобы в конце концов взять одного из них в компаньоны. После пяти-шести лет испытания эти люди либо шли в гору, либо увольнялись. Несколько избранных становились компаньонами с пожизненной должностью и все повышающейся долей в доходах фирмы. Отвергнутые должны были уйти не с позором, но сознавая, что отныне они будут в своей профессии людьми второго сорта. Эта система напоминала собой студенческие братства. Старшие компаньоны могли набросать им черных шаров – по разным причинам. Одни были некомпетентны. Другие носили не те галстуки, стояли не на той платформе или женились не на тех женщинах.

Большинство забаллотированных переходили в фирмы помельче. Некоторые бросали профессию юриста или спивались. Кое-кто кончал самоубийством. Кое-кто годами терзался неопределенностью, надеясь на чудо. Терзался сейчас и Джордж Ивенс, а Уит Стоун спокойно наблюдал за его страданиями. Нортон не понимал, почему Ивенс не взглянет в лицо действительности. Может, потому, что на него давила честолюбивая жена.

– Не знаю, стоит ли овчинка выделки? – повторил Ивенс, потирая щетину на подбородке. – Иногда мне кажется, что лучше преподавать. Деньги – это еще не все. Тебе не приходят такие мысли?

Нортону вспомнились студенческие дни с бесконечными спорами о Жизни, Правде и Будущем. «Жизнь – это продолжение колледжа, – подумал он, – черные шары, споры и давление боссов до самой могилы».

– Конечно, приходят, Джордж, – ответил он. – С одной стороны, преподавание меня манит. Не изматываешься, никто на тебя не давит, все идет по заведенному распорядку. Но, с другой стороны, хочется и практиковать.

Он не мог сказать Ивенсу того, что хотелось бы: об азарте труднодостижимого, духе соперничества, о стремлении добиться своего, проявить себя, глубоко и прочно укоренившихся почти во всех людях его поколения. Это поколение не выпадало из системы;

оно вошло в нее и старалось изо всех сил в ней утвердиться.

– Хуже всего, что Уит очень уж скрытный, – сказал Ивенс. – Никогда не знаешь, что у него на уме. Таких людей я никогда не встречал. Иногда меня подмывает набить ему морду.

Он вяло улыбнулся и глянул в потолок.

– Это я в шутку, Уит, – сказал он. Младшие служащие постоянно шутили, что Стоун установил в кабинетах подслушивающие устройства.

– Ну, а у тебя будущее вроде определенно, – продолжал Ивенс. – Не слышал, что станет с нами, бедными недотепами?

Это было уже слишком. Нортон и жалел Ивенса, и презирал за беспомощность.

– Почти никаких слухов не ходит, – сказал он, допил виски и поднялся. – Ну что, по домам?

– Конечно, – ответил Ивенс. Они собрали вещи и пошли длинным коридором к выходу.

Нортон вышел последним, захлопнул дверь и направился к лифту, потом остановился.

– Кажется, не захлопнулась, – сказал он, – Джордж, будь добр, проверь.

Ивенс вернулся, подергал дверь за ручку.

– Захлопнулась.

– Хорошо, – сказал Нортон. Они спустились на лифте в вестибюль, Нортон громко сказал «до

свидания» сонному сторожу, отметил время в книге ухода и расписался разборчивее, чем обычно. Была полночь.

– Подвезти тебя? – спросил Ивенс.

– Я, пожалуй, пройдусь, – сказал Нортон. Они помахали друг другу на прощание, Нортон пошел по улице и, миновав французский ресторан, свернул за угол к магазину грампластинок.

– Бен, сюда, – послышался голос из темноты.

Нортон вошел в подворотню и обнаружил Гейба Пинкуса.

– Все чисто? – прошептал Гейб.

– Мы с этим человеком ушли последними.

– Кто он?

– Рядовой сотрудник.

– А уборщицы?

– Давно разошлись, в фирме никого, свет везде погашен, – сказал Нортон. – Гейб, я что-то побаиваюсь.

– Не хнычь, – резко сказал репортер. – Где ключи?

Нортон покорно полез в карман, но тут из-за угла вышли мужчина и женщина. Гейб прижал его к стене. Парочка пошла дальше, оживленно говоря о новом фильме Бергмана.

– Ключи, ключи, – нетерпеливо прошептал Гейб. Нортон отдал ключи.

– Большой отпирает дверь напротив автостоянки, – сказал он. – Наверх можно подняться, не проходя через вестибюль. Другой от двери в коридор. Потом уже действуй сам. Кабинет Стоуна в самом конце коридора.

– Знаю, – ответил Гейб. – А ты убирайся и где-нибудь покажись на глаза.

– Ради бога, будь осторожен, – сказал Нортон и торопливо пошел искать такси.

Гейб несколько минут оставался в подворотне, наблюдая за темными окнами фирмы «Коггинс, Копленд и Стоун». Одет он был лучше, чем обычно – в темный костюм с жилетом – и держал в руке кожаный портфель, стараясь походить на юриста, заработавшегося допоздна. Но его черные ботинки были на резиновой подошве, и в портфеле находились не юридические документы, а орудия взлома. Это дело нравилось ему не больше, чем Нортону. Работая полицейским репортером, он не раз нарушал закон, но в последнее время использовал более тонкие средства. Сейчас ему было что терять. Но ради досье Гувера он был готов на любой риск.

Глубоко вздохнув, Гейб расправил плечи, вышел из подворотни и уверенно зашагал по улице. Несколько минут спустя он находился в приемной фирмы. Включив фонарик, направил луч света в темный коридор, ведущий к кабинету Уита Стоуна, и медленно пошел вперед. Дойдя до поворота налево, он осторожно выглянул из-за угла и отпрянул назад, увидев свет под дверью одного из кабинетов. Гейб замер, мысленно проклиная Бена Нортона. «Все юристы ни к черту не годятся, – думал он, – одни мошенники, другие тупицы». Есть кто-нибудь в этом кабинете? Или Нортон ошибся, сказав, что свет везде выключен? Гейб слышал, как колотится его сердце. Нужно было либо уходить, либо ждать. Если бы из кабинета послышался какой-нибудь звук или кто-то вышел, Гейб, несомненно, успел бы убежать. Поэтому он ждал. Все звуки, которые он слышал, – шум автобусов, хлопанье автомобильных дверец, внезапный взрыв смеха – доносились с улицы. Пропуская их мимо ушей, Гейб сосредоточился на серебристой полоске света под дверью. Все его мысли были о досье Гувера, которое, возможно, находилось в пятидесяти футах и может оказаться у него в руках через полчаса. Досье Гувера! Гейб дрожал при этой мысли. Вся ослепляющая неопровержимая правда о тридцати годах американской политики, история алчности и вожделения, лжи, лицемерия и продажности небывалых в истории масштабов. Правда, которую даже самый осведомленный журналист не мог представить себе во всем объеме. Правда, которую знал только бог (если он существует, во что Гейбу не верилось) и не делился ею с журналистами.