Побег

Кобрина Евгения

– О чем ты хочешь говорить?

«Храбрости ему не занимать», – решил мужчина:

– О моей жене. Вы виделись сегодня у океана. Вы условились о встрече?

– Нет, – ответил юноша. – Я заметил Кэйтлин на пляже и подошел. Нас видели вместе или это она сказала тебе?

– Синяки на её запястье сказали мне, – тихо ответил Бартон.

Джед виновато опустил глаза:

– Я не рассчитал силы, наверное.

– Наверное. Только ты и вовсе не имел права касаться моей жены.

Джед снова вскинул глаза, в которых отразилось понимание, к чему клонит Бартон:

– Я не хотел

ничего дурного!

– Насколько я понял, ты не равнодушен к ней?

Джед снова опустил глаза и тихо сказал:

– Это мое дело. Я знаю, что теперь Кэйтлин недоступна для меня. Ты можешь не волноваться, я не опозорю ни её, ни тебя, ни свою семью.

– Хорошо, – сказал Бартон, а потом тихо добавил: – Просто хочу, чтоб ты знал: теперь она моя, а я очень ревностно оберегаю то, что принадлежит мне. Думаю, мы поняли друг друга.

Джед только кивнул, а Бартон пошел прочь, оставляя юношу осмысливать услышанное.

Глава 6.

– Она что, заболела?

– Нет, с чего ты взяла? – спросил Бартон у Дэрин, отрываясь от заточки охотничьих ножей.

– Нет? Странно. Тогда почему так поздно спит, солнце уже давно встало?

Бартон неосознанно посмотрел на лестницу, что вела на второй этаж. Он вспомнил часы этой ночи, в которые был близок со своей юной женой. Их было немало, немало бессонных часов наполненных страстью.

–Пусть отдохнет.

– Пусть, раз ты так говоришь, – хмыкнув, сказала Дэрин и поставила на стол блюдо со спелыми яблоками.

Бартон хорошо знал свою тетку и поэтому спросил:

– Что не так? Чем ты не довольна?

– Я всем довольна, – ответила женщина, усаживаясь рядом и принимаясь чистить яблоки для пирога, который собиралась сегодня испечь.

– Говори.

– А что мне говорить? Ты привел эту женщину в дом, и раз тебя все устраивает, это твое дело.

– А что не устраивает тебя, Дэрин? Чем Кэйтлин успела провиниться перед тобой за тот день, что живет с нами?

– Ничем она не провинилась, – резко ответила женщина. – Просто не нравится мне, вот и все.

– Но ведь должна быть причина на это, верно?

– А то её нет! – воскликнула женщина и, оставив свою работу, посмотрела на племянника. – Я не могу так больше, Бартон! Знаю, что должна молчать, но не могу. Ну зачем ты привел её в дом? Зачем?

– Ты знаешь зачем, – ответил мужчина, глядя в окно.

– Нет, не знаю. Все бы успокоилось, утихло, сплетники нашли бы себе другие темы, и какая-нибудь хорошая добрая девушка решила бы стать твоей женой. Я уверена! А теперь в доме эта обманщица, которая пыталась бежать из стаи! Мыслимо ли в здравом уме сотворить такое?! Ну зачем, Бартон, зачем ты заменил одну безумную в доме на другую?

Мужчина резко глянул на тетку:

– Ты помнишь, мы не говорим об этом!

– А стоило бы говорить! Стоило! Может тогда бы ты подумал сотню раз, прежде чем приводить в дом того, кто способен на обман и предательство! Неужели жизнь ничему не научила тебя! Неужели ты снова поведешься на красивые глазки и сладкие речи и не увидишь черной души? Неужели история с Улой ничему тебя не научила?!

– Не упоминай ее имя в моем доме!

Никогда, слышишь!

Женщина стыдливо опустила глаза:

– Прости. Просто я волнуюсь за тебя.

– Я знаю это. Но не беспокойся, я извлек урок. Больше меня не проведешь. Мое сердце теперь закрыто для любой женщины, кроме моей дочери и тебя, – сказал Бартон и встал.

Его взгляд взметнулся вверх. На ступеньках стояла Кэйтлин и смотрела на него, девушка слышала его последние слова. Бартон почувствовал, как ухнуло его сердце от тоски в её глазах, но в следующую минуту все переменилось. Теперь в её взоре была отстраненность и безразличие, и мужчине стало казаться, что ему почудилась та тоска. И от этого он разозлился еще больше.

– Ты долго спишь. Помоги Дэрин, – резко бросил он жене и вышел из дома.

Кэйтлин медленно спустилась вниз.

Тихо, незаметно, бесстрастно – повторяла она свое правило. Нужно взять себя в руки и оставаться тихой, незаметной и бесстрастной.

Дэрин не поднимала на девушку головы и только кивнула на свободный стул:

– Нужно начистить яблок, для пирога. Милли просила его испечь.

– Хорошо, – ответила Кэйтлин и принялась за дело.

Она старалась не думать, о том, что услышала, но от мыслей отгородиться совсем не просто. «Мое сердце теперь закрыто…», – слова Бартона так и крутились в её голове. Разве она хотела жить в его сердце? Разве стремилась к этому? Нет. Тогда почему так плохо на душе? Почему её так задели его слова? Может, потому что он сказал их наутро после ночи, в которую они так страстно любили друг друга? Теперь как будто все его поцелуи, прикосновения и объятия становились лживыми и грязными. Она сама стала грязной. Собственность и ничего больше. Его вещь, которую он взял даром. Испорченная вещь, которая должна еще благодарить за то, что её осчастливили! Нет! Хватит! Не нужно себя накручивать! Ты не хотела его любви, а он и не обещал её тебе. Так что все честно! Только сердце ноет, а тело и впрямь ощущается зловонным, как будто оно предало свою хозяйку, отдаваясь этому мужчине с такой открытостью и честностью, с такой страстью.

«Я будто грязь под ногами, что просит о милости, и господин дарит эту милость, проявляя небрежную щедрость…».

Все! Хватит! Остановись! Эти мысли не доведут до добра! Ведь он снова будет рядом, снова прикоснется, снова потребует близости, и тогда снова придется ему уступить. Только бы хватило сил больше не быть страстной, не зажигаться от его прикосновений, не падать в наслаждение, что дарят его руки. Только бы хватило силы оставаться холодной и бесчувственной, тогда, возможно, не будет так больно.

Тихой, незаметной, бесстрастной – вот какой должна быть её жизнь и не стоит забывать об этом.

– Внимательнее, – окликнула её Дэрин. – Ты кидаешь дольки в миску с кожурой.

Кэйтлин посмотрела на свою работу и исправила оплошность:

– А где Милли?

– Пошла погулять со старшими девочками. Они берут её в свои игры, и она очень радуется этому.

– А сверстники как же? – спросила Кэйтлин, поддерживая разговор, чтобы отвлечься от невеселых мыслей.

– Милли очень умная девочка, со сверстниками ей не интересно.