Победить тьму...
Шрифт:
Жилье располагалось на самом верху, куда вела кривая лестница, в одном из высоких серых домов с выступами, выходящими в переулок неподалеку от Хай-стрит. Осматривая новые владения, Адам вначале испытал приступ сильной клаустрофобии, увидев небольшую жесткую кровать, пустую книжную полку и шатающийся стол, но затем изменил свое мнение благодаря гордому блеску глаз Робби и стал считать свое жилище раем для независимого существования.
Сбросив сумки на кровать, рядом с которой стоял его чемодан, он закинул руки за голову и испустил ликующий крик свободного человека. Они будут жить, как радостно сообщил
В последующие несколько месяцев они будут часто ходить этим путем в промежутке между изнурительными лекциями; Робби слушал их в старом «Четырехугольнике», а Адам — в новых зданиях дворца Тевиот — по химии, анатомии и анатомированию, в Ботаническом саду — по ботанике и в Королевских корпусах — по зоологии. После первоначальных странностей университетской жизни и шока, вызванного изобилием свободы после удушающей атмосферы дома пастора, он с головой окунулся в учебу, жадно усваивая каждый из предметов и уделяя мало времени отдыху. Раз в неделю, повинуясь долгу, он сочинял письмо отцу. Наконец он выбрался повидать мать.
Она изменилась до неузнаваемости. Ушли в прошлое туго стянутые на затылке волосы, скромные платья, напряженное бледное лицо. Когда он нерешительно вошел в чайный магазин на Принсез-стрит, где они договорились встретиться, то несколько секунд стоял и смотрел вокруг, скользя глазами поверх яркой миловидной женщины со свисающими локонами и в модной шляпе, сидящей рядом за столиком, на котором уже стоял чайник, а на тарелке лежали кусочки торта. Лишь когда она поднялась и протянула к нему руки, он взглянул в ее глаза и, увидев в них любовь, страх и сострадание, поддался нахлынувшим на него чувствам, наполнившим его глаза слезами.
— Я писала, Адам. Я часто писала, дорогой. — Она держала его лежащую на столе руку, постоянно теребя его пальцы, как будто стараясь убедиться, что они все на месте. — Ты должен верить мне. Ты ведь понимаешь? Это не вина отца. Он хороший человек. Видимо, он счел, что будет лучше, если ты не получишь моих писем. — Неожиданно она отвела взгляд, и он увидел, что она испытывает страдание; в глазах ее блеснули слезы. — Я была недостаточно хороша для него. Я слабая женщина. Мне нужны были вещи… — На мгновение она потеряла способность говорить и стала подливать ему чай слегка трясущейся рукой. — Я задыхалась, Адам. Я чувствовала, что вот-вот умру.
Он не знал, что сказать. Молча улыбнувшись ей, он сжал ее руку и опустил лицо к чашке.
Она высморкалась в носовой платок с кружевами. Через несколько секунд взглянула на него и улыбнулась. Слезы отступили.
— Значит, ты собираешься стать хорошим врачом?
Он изобразил гримасу на лице.
— Надеюсь. — Он освободил руку, чтобы помешать в чашке сахар. — Если и стану, то благодаря тому, что учился у тебя. Навещая всех этих людей в приходе. Ненавидя их страдания. Желая помочь им.
Он смотрел
Он снова посмотрел на мать. Ее лицо было спокойным.
— Все это мне было ненавистно. Что же касается визитов, то, когда я выходила замуж, я не имела представления, что значит быть женой пастора. — Она замолчала, не замечая явного разочарования в глазах сына. — Я встретила мужчину, Адам. Хорошего, доброго, нежного, отзывчивого.
Адам напрягся. Он не желал этого слушать.
— Я надеялась, что твой отец даст мне развод. Я являлась виновной стороной. — Она посмотрела на Адама, а затем вновь отвела взгляд. — В таком случае я могла бы вновь выйти замуж. — Она не пожелала смотреть ему в глаза. — Но, разумеется, он не может пойти на это как представитель церкви, так что я… должна притворяться. — Она взглянула на свои руки. Почти непроизвольно Адам также перевел на них взгляд и увидел, что узкого золотого обручального кольца уже нет. Его место заняло кольцо из витого серебра с гравировкой. — Прости, Адам. Я пойму, если ты ненавидишь меня за это. — Она просила, по-прежнему избегая его взгляда.
Он кусал губы. Он не мог понять, что ощущает. Гнев? Обиду? Неприятие и, несомненно, ненависть, но не по отношению к ней, а по отношению к незнакомому человеку, который увел ее у них.
Он нервно откашлялся.
— Ты теперь счастлива?
Она кивнула.
Он вновь отвел от нее взгляд. Она счастлива! А она подумала хоть раз о нем, представила себе его одиночество, его опустошенность, когда уходила? Он уже был готов расплакаться, вспомнив, как его дразнил Уи Мики. Ребята в деревне были абсолютно правы. Она ушла с другим мужчиной. Она, выражаясь языком отца, проститутка.
Он резко поднялся.
— Боюсь, я должен идти. — Он тщательно контролировал свой голос.
— Адам! — Наконец она взглянула на него, опустошенная.
— Извини, мать. — Он вдруг понял, что даже не знал, как обратиться к ней. Не «мама». Ни в коем случае не «мама». Никогда больше.
— Мы увидимся еще, Адам? Вскоре? — На ее глазах вновь выступили слезы.
Он пожал плечами.
— Возможно. — Он не мог больше выносить этого. Повернувшись, продефилировал между столиками и почти бегом выскочил на улицу.
Теперь Джинни Бэррон реже занималась выпечкой. Она согласилась остаться работать в доме, после того как Адам уехал; потребности пастора были мизерными, и в доме царило спокойствие. Работа не отнимала у нее много времени, а теперь, когда не было Адама, она не приносила радости. Поэтому она испытала приятное удовольствие, когда выглянула на стук в дверь и увидела хорошенькое личико, обрамленное темными длинными волосами, внимательно вглядывающееся в нее.
— Брид, девочка. Как я рада тебя видеть. — Она улыбнулась и знаком пригласила ребенка войти. Но та уже не была ребенком. Когда Брид села за кухонный стол и стала сверлить Джинни холодным взглядом, ее охватило дурное предчувствие. — Как вы поживаете? Скучаете по Адаму, как и все мы, — медленно проговорила она. Она перевернула тесто и стукнула по нему кулаком.