По следу
Шрифт:
Сударев слышал, как в домике захлопывались ставни. Закрылись створки и на его окне, по деревянным доскам ударила железная полоса, и в дыру колоды окна просунулся металлический стержень с ушком для запора изнутри.
Выйдя в кухню, Сударев сразу заметил разительную перемену в обстановке. Пол был чисто подметен, а может быть, даже и вымыт. Следов кутежа не оставалось нигде. В ярком электрическом свете кухня-столовая имела вполне приличный вид. Обеденный стол застилала камчатая скатерть. На пестром чистом полотне стояли два прибора, один против другого. К столу были приставлены два стула, а остальные в
Преобразился и сам хозяин маленького домика. Он облачился в синюю пиджачную пару из хорошей шерстяной материи, солидную, хорошего покроя, сшитую по фигуре. Серый изящный галстук был повязан щеголеватым двойным узлом. Гладко выбритое лицо с припудренными круглыми щеками и расчесанными усами уже не казалось опухшим, но честно свидетельствовало о сытой жизни. Изменились и манеры Клебановского. Держался он уверенно, деловито.
Нельзя все время кричать на людей, одергивать их. Политика палки и пряника — система более разумная. Совершив для начала «хорошее вливание» Клебановскому, Сударев никак не собирался систематически третировать нужного человека. Сударев знал, что каждое сказанное слово осталось, произвело и будет производить действие. Повторение могло лишь ослабить эффект. И Клебановскому был протянут пряник. Гость пожелал хозяину доброго вечера, подошел к картинам, сделал несколько уместных комплиментов вкусу Клебановского.
— Прошу за стол, — пригласил хозяин, когда тема искусства оказалась исчерпанной. Он вежливо отодвинул стул для своего гостя.
— Посмотрим, что вы приготовили, — сказал Сударев, усаживаясь.
Решетчатое сиденье гнутого стула скрипнуло под тяжестью его крепкого тела.
Клебановский с шиком сбросил салфетку, открыв чисто и даже с некоторым изяществом приготовленную закуску: тонко нарезанный белый и черный хлеб на длинном блюде, масло, паюсную икру, зернистую икру, колбасу, сыр. В центре стояли две высокие бутылки вина, уже откупоренные, с толстыми пробками, торчащими из горлышек.
Хозяин налил в тонкие бокалы на высоких ножках желтое, ароматное, крепкое вино среднеазиатского виноделия.
Сударев пил маленькими глотками, по-любительски, оценил марку и похвалил выбор хозяина. После закусок Клебановский переменил тарелки и подал жаркое — противень с парой аппетитно подрумяненных уток в гарнире из сморщенных печеных яблок.
— Замечательно по виду! А как на вкус? — поинтересовался Сударев тоном, лестным для хозяина.
На десерт хозяин предложил гостю ломоть спелого сахарного арбуза и поставил на стол вазу с грушами, яблоками и сливами.
Одобрительные замечания Сударева и ответные реплики Клебановского разделялись интервалами молчания, которое, казалось, нисколько не стесняло сотрапезников. Сударев ел охотно и много, наслаждаясь процессом еды. Клебановский без излишней поспешности и с тактом выполнял обязанности радушного хозяина, удовлетворенного отменным аппетитом гостя.
Полакомившись крупными сливами, зеленовато-желтыми и темно-синими с белым налетом, гость положил себе на тарелку прозрачное яблоко и пару груш, которые тщательно выбрал, и поблагодарил хозяина:
— Отлично, право же, отлично! Давно не приходилось есть так вкусно. Ваши утки были прямо изумительно запечены!
Клебановский
— А что у вас за друзья здесь?
Помедлив, Клебановский ответил:
— Народ, как говорится, ничего. Я днем сходил, одного предупредил. Сегодня вы его увидите. Остальных покажу завтра, послезавтра. Как будет удобно и когда вы захотите.
— Хорошо, хорошо! — одобрил Сударев. — А кого я увижу сегодня? Расскажите…
Прежде чем ответить, Клебановский достал папиросу из металлического портсигара с вытисненным на крышке изображением Кремля, закурил и положил открытый портсигар перед смаковавшим сочную грушу гостем. Затем доложил:
— Перед самой войной он был осужден за хулиганство в общественном месте — избил администратора кино. Отбывал наказание. Был досрочно освобожден и призван в ряды армии. Отстал от эшелона, умышленно, — был судим, получил десять лет с заменой фронтом. На фронт все же попал и был ранен… — Здесь Клебановский внушительно поднял брови. — Сам помог случаю. Как говорится, самострел, но с умом. Попал под подозрение, но ничего доказать не смогли. После войны был демобилизован, конечно. В Ростове-на-Дону участвовал в шайке, привлекался по делу крупного ограбления швейной мастерской. По недостатку улик, хотя при нападении было убито два сторожа, в основном вывернулся: отделался двумя годами с запрещением проживать в крупных центрах. В городе работает слесарем ремонтной артели.
— Трус, уголовник, — заключил Сударев.
— Не судите так просто, — возразил Клебановский. — Он, как говорится, натура широкая. Тесновато ему, жить хочется, а со всех сторон жмет. Я его изучил, подкармливаю два года. С оружием он обращаться умеет отлично. Держать язык за зубами учить не приходится. В остальном — будете судить сами.
— Слесарь… А на здешний завод вы его не пробовали пристроить?
Клебановский с некоторой досадой махнул рукой с папиросой:
— Не вышло. По совести сказать, он сам не пожелал. В артели с дисциплиной повольнее — удается погулять, когда очень захочется. На заводе у меня информатор имеется.
— Не слишком хорошо он информирует, ваш «информатор»! — чуть-чуть показал зубы Сударев, чтобы Клебановский не забывался.
Хозяин не принял вызова, и гость, считая упрек достаточным, сказал:
— Кто же еще у вас?
— Дальше примерно так… Есть один из крымчаков, высланных за связь с немцами. Думается мне, что избежал он куда худшего. За что точно — не знаю. Человек молчаливый, твердый — кремешок. Есть еще очень бывалый мужчина — из бывших богатых, потомок, можно сказать. Теперь катится по жизни колобком. Сумел сам имя переменить — за ним были лихие делишки по хозяйственной части. Он здесь пристал, спутав следы…
— И все? — спросил Сударев.
— Да, видите ли, в зависимости от чего… — протянул Клебановский. — Эти, как говорится, свои, проверенные. А так, вообще, есть и еще знакомые. У нас городок славится тихим. По народной мудрости, — съязвил Клебановский, — в тихом омуте черти водятся. Действую я с осторожностью, учить не приходится, слава богу. Да ведь и вообще народ ученый. Маскируются дружки, а я принюхиваюсь, чем пахнет. Сердце не камень — прорывается, человек показывает, что у него под кожей.