По счетам
Шрифт:
– Вот и зер гут. Как говорится, плохо пить, зная, что язва у тебя в пищеводе. Но еще хуже, если знаешь, что она ждет твоего возвращения дома. – Михаил Васильевич азартно потер мозолистые, вполне себе моряцкие ладони. – Только эту шипучку мы с вами, Владимир Николаевич, употреблять не станем. По счастью, в моем арсенале имеется более достойный двух благородных мужей напиток.
С этими словами он извлек из портфеля бутылку молдавского «Белого аиста», водрузил на стол и посмотрел на меня с плохо скрываемым торжеством.
Но и я не собирался исполнять роль нахлебника, да и реноме
– Оп-па! Будем считать, один: один.
– Да? А вот в другой системе координат – два: ноль.
– Это почему?
– В моем на две звезды больше.
– Однако! А вы, оказывается, штучка, Владимир Николаевич.
– Это комплимент или оскорбление?
– Комплимент, комплимент. Успокойтесь. Ну что ж… На два пушечных попадания под ватерлинию мы ответим незамедлительной торпедной контратакой. Свистать всех наверх!
На сей раз из пенсионерского «крокодила» была выужена палка сырокопченой колбасы производства Останкинского мясоперерабатывающего комбината. И, узрев ее, я, не удержавшись, расхохотался. Михаил Васильевич выпучился непонимающе, а я все никак не мог остановиться.
Дело в том, что буквально за полчаса до начала коллегии я получил набор в столе заказов: банку индийского кофе, блок болгарских сигарет и палочку финской салями. А поскольку холодильника у меня в кабинете нет, пришлось взять колбасу с собой. В качестве сухого пайка. В общем, когда я достал из чемодана салями, то в приступе неудержимого хохота теперь уже зашелся и мой попутчик.
Позднее я рассказал эту историю знакомому журналисту, начинающему писателю Юлику Семенову. Будучи страстным собирателем всевозможных баек, он тут же записал ее в свой полевой блокнот, с которым никогда не расставался. Пообещав, что обязательно использует в какой-нибудь из будущих книг. [6]
Отсмеявшись, Михаил Васильевич катнул в сторону дверь купе и пробасил в коридор:
– Машенька, голубушка! Будьте любезны! Удостойте вниманием двух немолодых, но все еще привлекательных мужчин!
6
Отчасти схожий эпизод появится в романе Ю. Семенова «Семнадцать мгновений весны» (1969).
В ответ на призыв заявилась проводница. Та самая, что при посадке показалась мне излишне суровой. Теперь ее было не узнать – сама любезность и учтивость.
– И чего желают двое привлекательных мужчин? – кокетливо поинтересовалась железнодорожная стюардесса.
– Они желают слегка злоупотребить. По этой причине просьбишка: нельзя ли организовать нам в каюту две порции какого-нибудь зеленого салатика и три… нет, лучше четыре, бутылочки боржому. Только холодненького. И две рюмочки. Если нет хрустальных, можно обычные.
– Хорошо, салат и боржом. Что-то еще?
– Владимир Николаевич, у вас будут иные просьбы-пожелания?
– Пожалуй, нет. Разве что хлеб.
– О! Золотая голова! Машенька, и хлебушка. Кусочков… А, просто буханку принесите.
– Поняла.
– Чудесно. А это вам за хлопоты.
Михаил Васильевич сгреб со стола шампанское и шоколадку и сунул проводнице.
– Ах, ну что вы?! – показно заалела та. – Вы меня балуете!
– Разве вы не в курсе, Машенька, что женщина именно для баловства и создана? Для баловства и для отдохновения воина. А все остальное, как говорил герр Ницше, есть дурость. [7]
7
Михаил Васильевич вольно трактует цитату Ницше из книги «Так говорил Заратустра»: «Мужчина должен воспитываться для войны, а женщина – для отдохновения воина; все остальное есть глупость».
Проводница отправилась за рюмками, а Михаил Васильевич тем временем ловко свернул голову «Аисту». По всему, ночка обещала быть нескучной.
Сна и так не было ни в одном глазу. А тут еще кроватная панцирная сетка, растянутая временем и задницами былых ночлежников до состояния гамака, реагируя на малейшее движение, скрипела как последняя сволочь.
Промаявшись часа полтора, Барон поднялся, нашарил в темноте ботинки, обулся и, подсвечивая себе спичками, тихонько прошел в сени.
– С крыльца не мочись. Ходи в уборную! – ухнуло в тишине сварливое хозяйкино.
– Не волнуйтесь, мамаша. Я только покурить.
– А коли курить, бычки потом где попало не разбрасывай.
– Будет сделано.
Барон скинул дверной крючок, толкнул дверь и вышел на крыльцо.
Ночь была безоблачной и непривычно для этих мест светлой. Такие в Ленинграде обычно стоят в августе, служа напоминанием о недавних белых ночах.
– Дверь! Дверь-то кто за тобой закрывать будет?! Сквозняк гоняешь, ирод!
– Пардон, мадам.
Хозяйку звали Гертрудой Генриховной. «Стерва редкостная. За трешник удавится, но за червонец разместит красиво. Как в „Астории“, даже лучше», – так охарактеризовал свою тещу Валера.
Парень и сам оказался не промах. Таксисты, они ведь еще и неплохие психологи. Неудивительно, что Валерка, стартовав от Егошихинской дамбы и не получив новых инструкций от явно удрученного чем-то богатого клиента, повез того прямиком в ресторан. Причем не абы какой, а расположенный всего в двух кварталах от таксопарка. И пока клиент густо запивал горе горькой, быстренько сдал машину, помылся, переоделся и прискакал туда же. Резонно рассчитывая на халявное угощение.
Барон этот нехитрый фокус раскусил, но вида не подал – заказал еще графинчик, присовокупив щедрый за-
кусон. Очевидных знакомцев у него в Перми не имелось, а потому вопрос с ночной перекантовкой проходил по разряду актуальных. Конечно, на крайняк можно было пойти по пути наименьшего сопротивления и сунуться в гостиницу. Но светить ради одной ночевки документы и рожу в казенном учреждении не хотелось. Мало ли что. Особенно в свете задуманного завтрашнего. В общем, таксист с его частной домовладелицей тещей подвернулись как нельзя кстати.