По Европе
Шрифт:
— Дон такой-то!
— Маркиз такой-то!
— Гранд такой-то!
Мазантини отвечает на это величественно. Удостаивает.
Бомбита-Чико приятельски хлопает по руке, с видом доброго малого, готового хоть сейчас пойти и выпить на ты.
Кванита обеими руками пожимает руку носителя громкого титула:
— Я так счастлив! Я так польщён! Простите, я вас, кажется, испачкал, у меня руки в крови!
Хор со всех сторон твердит:
— Вы играли сегодня великолепно!
— А ваш
— Изумительно!
Мазантини цедит сквозь зубы, едва наклоняя свой стройный стан:
— Вы слишком добры!
Мальчишка Бомбита-Чико с сияющими глазами и радостно возбуждённым лицом спрашивает:
— Правда, хорошо? Правда, хорошо?
Кванита, третья знаменитость Испании, весь изгибается:
— О сеньор!.. О сеньор!.. Мне так лестно слышать это от вас.
За этими кровавыми кулисами, как и за всякими:
— Мы, бедные артисты, зависим от всякой скотины! — как объяснял мне один знаменитый артист, когда я спрашивал, какой чёрт заставляет его вожжаться с купцами.
Как у нас с артистами, в Испании познакомиться с тореро считается за честь, а уж попьянствовать — за счастье.
Каждый поклонник, глядя на тореро, думает:
«Вот бы хорошо с ним выпить!»
И в Испании поклонники так же спаивают тореадоров, как у нас талантливых артистов.
— Я знаком с Мазантини! — это звучит также, как:
— Я знаком с Мазини.
Когда старший Бомбита был ранен в Мадриде, инфанта Изабелла присылала осведомляться об его здоровье.
Знакомства Мазантини ищут особенно. Он самый развитой и образованный из тореро. Говорит, кроме испанского языка, по-итальянски и по-французски.
Он вращается в обществе аристократических поклонников.
Маленькая деталь. Мазантини большой друг с Баттистини. Знаменитый баритон поёт тореадора в «Кармен», в костюме, который подарил ему Мазантини. Настоящий костюм, в котором «играл» настоящий тореро, с настоящим красным плащом, на котором остались настоящие следы настоящей крови настоящего быка.
Ничего более настоящего нельзя придумать!
Жизнь тореадора проходит на рогах у быка.
Каждый раз, «играя», он чувствует, как рог скользит у него около груди, около живота.
Наклоняясь, чтоб всадить шпагу по самую рукоятку, он чувствует рога около рёбер.
Момент отделяет его от вечности.
Момент, в который замирает цирк, — чтоб разразиться бешеными аплодисментами, если это было красиво.
Чтоб разразиться ураганом свиста, если поза, жест были «не скульптурны».
Как они не боятся?
Весь вопрос этой безумной смелости — вопрос азарта.
В день «играют» два, три, на больших torridas — четыре эспада.
Они убивают быков по очереди.
Но раз выйдя на арену, эспада уже с неё не сходит.
Он
Он дразнит чужих быков то как простой тореадор, то превращается в бандерильеро.
То дразнит быка плащом, то втыкает ему стрелы.
Но он всё время остаётся около быка. Всё время вертится перед рогами. Всё время рискует жизнью.
Если уйти с арены, если дать нервам отдых, — может охватить страх.
Бой быков начинается в четыре часа и кончается в шесть.
Эти два часа, без передышки и без перерыва, эспада играет жизнью.
Опасность должна сменяться опасностью, чтоб не было времени опомниться.
Опасность должна быть ежесекундная, чтоб поднять нервы, чтоб напрячь внимание до последней крайности, чтоб войти в бешеный азарт.
Бык, кинувшийся на Конхито, распорол ему ногу.
Вся квадрилья кинулась к упавшему эспада, но он вскочил, вырвался и кинулся к быку.
Тореадоры и бандерильеры бросились за ним, схватили его за руки, потащили с арены.
Но он вырывался, отпихивал, дрался.
Кровь хлестала у него из ноги.
Цирк сошёл с ума и орал:
— Ole!
При виде этого истекающего кровью человека, который рвётся сражаться.
И Конхито вырвался у квадрильи. Ему подали шпагу и плащ.
Он стал против быка. Но зашатался.
Бык наклонил голову, чтоб снова взять его на рога.
В ту же минуту «пунтильеро», на обязанности которого лежит доканчивать быка, подкрался к быку сзади и всадил кинжал в затылок.
Бык рухнул, как подкошенный.
Рухнул в ту же минуту и Конхито.
От потери крови он был без чувств.
Его унесли замертво с арены.
Рана оказалась глубиною в шесть сантиметров.
Кванита был более счастлив. Бык его только измял.
Он попал между широко разошедшимися рогами и закувыркался в воздухе.
Три раза взлетал он на воздух под могучими ударами разъярённого быка.
Пока не рухнул на землю.
Тореадоры плащами отвлекли быка.
Кванита вскочил и потребовал шпагу.
Весь костюм на нём был разодран.
Двое тореадоров уцепились за него.
Публика вопила:
— Не надо! Не надо!
Кванита с перекосившимся не то от страданья, не то от бешенства лицом отбивался от тореадоров.
Вырвался, схватил шпагу и кинулся к быку.
Это была одна из самых бешеных атак, какую я видел.
Он забыл всякую осторожность и кинулся так, чтоб весь цирк закричал от ужаса.
В ту минуту, как наклонился, всаживая шпагу, снова между рогами быка, — казалось, что он снова на рогах.
Но удар был великолепен. Пробил сердце.
Бык упал сразу мёртвый. И на него же без чувств повалился Кванита.