По Европе
Шрифт:
Ищут не «кто виноват», а «почему именно этот виноват».
Отсюда неполнота, односторонность, ошибочность, которыми часто страдает следствие в Италии, как и везде.
Разозлённые, доведённые до отчаяния безуспешностью погони за «шайкой Муссолино», карабинеры кинулись хватать всех, кто казался им подозрительным.
Дело не трудное там, где, по восклицанию одного из свидетелей, «все жители — воры».
Перехватав людей, им сказали:
— Оправдывайтесь, если вы не виноваты.
Это
Многие с такой очевидностью доказали свою непричастность, что их пришлось отпустить.
63 человека остались «в сите».
— А! Не могли оправдаться, значит, вы виновны.
Их последний достаток был разорён вконец, их заключили в тюрьму, их семьи пущены по миру.
И вот спустя два года тюрьмы, эти люди пришли на суд.
Против них нет ни одного доказательства. Чувствуется, что среди них есть виновные. Но почему они виновны? Кто из них виновен? Кто не виновен?
Правда где-то бродит около. Но где? Она невидимка? За 14 дней процесса никто не заметил даже малейшей складки её одежды.
Где доказательства?
Показания карабинеров.
— Но, — справедливо восклицали все защитники, — карабинеры были следователями. Карабинеры же являются свидетелями. Довольно с нас карабинеров, и довольно с карабинеров! Нельзя же их делать ещё и судьями!
Защитники менялись, но мотив речей оставался один и тот же:
— Доказательств!
В четыре часа был объявлен перерыв до завтра, и вот по городу потянулась чудовищная процессия.
Публику удалили.
По лестнице, где на каждой ступеньке стояло по два солдата, повели обвиняемых, скованных за руку попарно. Сзади каждой пары шла пара карабинеров.
Подсудимые шли, подняв скованные руки, как собака поднимает раненую лапу. Малейшая неловкость, стоит оступиться, и вдребезги рука своя и соседа.
Между шеренгами солдат 12 обвиняемых прошли в три допотопные каретки, запряжённые одрами, с решётчатой дверью.
Осторожно, боязливо подняв прикованную к руке соседа руку, они влезали в крошечные каретки.
Кучера защёлкали бичами, заорали благим матом на одров, и шествие тронулось.
Впереди две шеренги солдат.
По обеим сторонам кортежа — по ряду солдат и по ряду карабинеров. По карабинеру на козлах. По карабинеру на задней подножке кареты.
Две шеренги солдат сзади.
Повезли двенадцать, — остальные остались в суде, ждать, пока вернутся за ними. Суд, оказывается, потому так рано и кончается, чтоб успеть засветло перевезти всех в тюрьму.
Ночью их среди сочувствующего населения возить не решаются.
Я пошёл за этим печальным ужасным шествием вплоть до самой тюрьмы.
За две недели население привыкло к этому зрелищу. Смотрели спокойно,
Мэру Маравилья, ехавшему в первой каретке, кланялись все, видимо, знакомые и незнакомые.
Шествие, — хотя и одры, — подвигалось довольно быстро. Босые и простоволосые жёны и почти раздетые детишки едва поспевали бегом.
Моё внимание обратила на себя молодая женщина, беременная, с красивым типичным южно-итальянским лицом.
Она запыхалась от бега и почти упала на траву, когда кареты подъехали к тюрьме.
Она лежала на траве, красная, с мокрыми волосами, едва переводя дыхание.
Заметив, что я смотрю на неё, один из толпы подошёл, снял шапку, поклонился и кивком головы указал на измученную женщину.
— Синьор, быть может, желает?!
Я отступил от него почти с ужасом:
— Да это кто?
— А её муж вон в карете! Вон он глядит!
— Как же так? Пришла за мужем…
Субъект пожал плечами:
— Есть, синьор, надо?
И на меня так и пахнуло Сахалином.
Я всё ещё готов был бы счесть слова этого проходимца за клевету на жизнь и на несчастную женщину, но её беременность, когда муж два года в тюрьме…
В тот же вечер с первым поездом я уехал из Реджио, и меня не интересовало, оправдают обвиняемых или обвинят.
И то и другое мало чем изменяет их судьбу,
Пусть им вынесут самое торжественное оправдание. А разорённое хозяйство? А два года тюрьмы? А разрушенное здоровье, так ясно написанное на их жёлтых лицах и в их больных глазах? А их жёны…
А разбитые жизни?
Когда в сумерках я выезжал из «самого лучшего отеля в городе», и извозчик повернул за угол, как вдруг остановили крики:
— Стой! Стой!
Мимо нас пробежал кортеж. Кучера орали и щёлкали бичами. Одры улепётывали рысью. Вспотевшие и измученные солдаты бежали бегом.
Это везли последнюю партию обвиняемых.
И спешили засветло добраться до тюрьмы, боясь везти их, когда город оденется в тьму.
Испания (Заметки туриста)
«Странные дела делаются в Испании».
Король Альфонс XIII, шестнадцатилетний юноша, в трудную минуту возлагает на себя корону.
Он вступает действующим лицом в трагедию.
Оставшись вдовой с малюткой-сыном, королева-регентша сохранила ему Испанию.
Но как?
Так в старину, когда умирал помещик, сохранялось преданной старушкой-ключницей, до приезда наследника, всё, что было в доме.
Шубы прятались в сундуки. Комнаты запирались глухо-наглухо.