Плывун
Шрифт:
А Бернес все пел про солдата, вернувшегося с войны.
От группы, окружавшей джигита и колдующих над ним врачей, отделился Геннадий и сделал два шага к милиционерам. Они начали о чем-то беседовать, как вдруг Геннадий заметил Пирошникова и сделал приглашающий жест: подходите!
Пирошников подошел и сдержанно кивнул ментам.
— Наш хозяин, — представил его Геннадий.
— Документы? — спросил офицер.
Пирошников достал паспорт, который всегда был при нем, и протянул ему.
А Геннадий продолжал излагать ситуацию, которую
Схватка была короткой, по существу, ее не было. Кавказцы бежали, уворачиваясь от ударов, на месте битвы остался лишь их предводитель по имени Тимур, как сказал Геннадий. Он получил-таки сильный удар трубой по голове, но череп остался цел.
— Это они за вчерашнее мстили. За девушку, — объяснил Геннадий.
Песня в репродукторе, между тем, закончилась, и голос Залмана вновь начал читать стихи:
В полдневный жар в долине Дагестана С свинцом в груди лежал недвижим я; Глубокая еще дымилась рана; По капле кровь точилася моя. Лежал один я на песке долины; Уступы скал теснилися кругом, И солнце жгло их желтые вершины И жгло меня — но спал я мертвым сном…Менты подняли головы, ища источник звука. Наконец до них стал доходить смысл стихотворения.
— Разжигание, вроде, товарищ лейтенант, — доложил сержант неуверенно.
— Точно, разжигание! Кто допустил? — лейтенант уставился на Пирошникова.
— Какое разжигание? Чего разжигание? — забормотал Пирошников, чувствуя, что попался.
— Национальной розни! — хором вскричали сержанты.
Врачи забинтовывали голову Тимуру, а сам он уже пришел в себя и прислушивался к разговору.
— Помилуйте, какой национальной розни! Где там национальная рознь? — взмолился Пирошников.
— Где он у вас лежит? В Дагестане! — отрезал лейтенант.
— Ну?
— Кто его убил? Русские! Дагестанца убили русские! Это вы хотите сказать?
— Да это русский лежит! Русский офицер. Лермонтов лежит! — настаивал Пирошников.
— Спорный вопрос, между прочим, — подал голос Тимур.
— Лермонтова на дуэли убили. Не надо, — находчиво парировал лейтенант.
Неизвестно, чем бы закончился этот литературоведческий спор, если бы не Тимур. Он встал, вежливо поблагодарил врачей и заявил милиции, что претензий к нападавшим не имеет и заявления писать не будет.
— А лежит там не русский, не дагестанец, а табасаран! — объявил он, подняв палец. — Красивый народ, смелый!
И он удалился вниз на
Наверняка сам был табасараном.
Как ни странно, это заявление всех устроило. Неизвестный табасаран явно не заслуживал ни протокола, ни разжигания. Пускай себе лежит, решили менты.
Прощаясь, лейтенант тихо сказал Пирошникову:
— Вы бы хачей прижали немного… Вы ж хозяин.
— Разжигаете? — ответил Пирошников невозмутимо.
— Ха! Ха-ха! Вы остряк, оказывается! — покрутил тот головой.
Пирошников вернулся на крышу, когда Бернес допевал «Темную ночь». В воздухе пахло грозой из другой его песни. Где-то мерно застучал метроном. Откуда здесь метроном? Это у Выкозикова. Ах, да.
Пирошников почувствовал, что события последних дней и часов свиваются в стальную пружину, которая сжимается все сильнее. Он уже не понимал, что следует предпринять, чтобы остановить этот бег и нарастающее падение.
Вернувшись, он рухнул в кресло и несколько минут сидел с закрытыми глазами. Дом давил. Пирошников физически чувствовал его тяжесть. Шапка Мономаха… Какая там шапка. Так, шапочка…
Дома попрежнему никого не было, и Пирошников, вздохнув, отправился на пятый этаж.
Там было непривычно тихо и пусто. Пирошников пошел по коридору, как вдруг сбоку открылась дверь и оттуда выехала Юлькина коляска, которую толкал сзади Август. Сама Юлька сидела в коляске и обеими руками держала перед собою большой пластиковый поднос со стоящими на нем тарелками. В тарелках было пюре с вареной курицей.
— Ура! Папатя пришел! — завопила Юлька.
В коридор выглянула Серафима, помахала Пирошникову рукой и скрылась. Август поздоровался, обогнал медленно идущего Пирошникова и въехал с коляской в комнату, откуда выглядывала Серафима.
Там была детская столовая. Дети обедали, а Серафима, Гуля и Август с Юлькой их обслуживали. На этот раз детей было больше. К Гулиным детям и первой троице добавились еще четверо, причем один был явный негритенок, такой же кудрявый, как Джим Паттерсон из кинофильма «Цирк», о котором Пирошников вспоминал совсем недавно. Все они дружно ели второе, а наиболее активные уже пили компот.
В слове «компот» есть нечто коммунистическое.
Но Пирошников не успел додумать эту мысль, а остановился в дверях, обозревая картину. Если считать Августа с Юлькой, то детей у него уже была дюжина. Да и Серафима с Гулей тоже в дочери годились по возрасту.
— Дети! Это Папатя! — громко представила его Серафима.
— Папа? — спросил китайчонок.
— Папы у вас есть. А это будет Папатя.
— Мерси, — сказал Пирошников. — Вкусно? — обратился он к детям.
— Да! — дружно заорали они.
…А через два часа, уложив детей спать по своим комнатам и отобедав за теми же детскими столиками, воспитатели собрались в комнате, которую занимал Август. И Август наконец взял в руки гитару, чтобы показать песню, посредством которой он намеревался как-то помочь исправлению вертикали.