Плывун

Житинский Александр Николаевич

Каким он мог бы стать поэтом, если бы перестал совмещать и начал разделять, отказался от поисков общности и начал упиваться непреодолимым трагизмом любого бытия, — показывает стихотворение «Музыка», написанное в 1975 году и посвященное памяти Дмитрия Шостаковича:

Ах, как грустно и печально! Как судьба страшна! Оттого

необычайно музыка слышна. То ли пение блаженных, то ли просто вой Наших душ несовершенных в битве роковой. Вот умрем мы и предстанем пред лицом Творца, И бояться перестанем близкого конца. Только музыка Вселенной будет нам опять О загубленной и бренной жизни повторять. Пойте жалобнее, флейты! Мучайтесь, смычки! Пропоют ли нам о смерти слабые сверчки — О тоске своей запечной, о немой любви, О разлуке бесконечной в медленной крови? Мы послушаем и всплачем. Музыка-душа! Ничего уже не значим, плачем не спеша, На судьбу свою слепую издали глядим, Заглушаем боль тупую пением глухим.

Дальше была проза, а когда стала тесна и проза — начались поиски других общностей, увлечение роком, цикл «Записок рок-дилетанта», и организация рок-фестивалей была для Житинского таким же жизнетворчеством, каким для поэтов Серебряного века стали их радения в обществе сектантов, а для постмодернистов — их занудные хэппенинги. А потом Житинский и вовсе виртуализировался, превратившись в одного из самых активных персонажей Интернета. Здесь он наконец утолил свою мечту, которую пытался осуществлять и в поэзии, и в любви: общаться с максимальным количеством людей, не сближаясь с ними слишком. Общаясь — душами. Или, по крайней мере, самолюбиями. Втиснуть всего себя в стихи Житинский не мог и не хотел. В прозе он преуспел значительно больше, в общении с музыкантами — тоже, хотя и по-иному, а в Сети наконец совместил общность и неприкосновенность.

Но стихи — вторая ступень эволюции Житинского после инженерства — остались его слабостью: в поэтической обсуждалке своего виртуального ЛИТО имени Стерна он бывает чаще всего.

Можно ли быть хорошим поэтом, не обладая ярко выраженным темпераментом поэта? Житинский, по-моему, доказал, что можно. Говоря в полный голос, впадая в надрыв, он тут же смущается и, как правило, стихи комкает. Но когда ему хочется быть нежным, или сентиментальным, или уютным, или попросту добрым, — он тут же обретает свой голос. Такого голоса в то время не было больше ни у кого, да и потом, пожалуй, подобные обертона в русской лирике были редкостью. Позиция отказа от борьбы, ухода от противостояния была очень не советской и очень христианской, ибо Житинскому и его героям проще отказаться от чего-либо, чем бороться за это. Но если речь заходит о чем-то, от чего отказываться нельзя, — эти герои становятся тверже кремня. И в стихах Житинского это чувствуется, пожалуй, отчетливее, чем в его легкой и элегической ранней прозе (поздняя гораздо жестче).

Эта очень естественная, местами на грани разговорности, поэзия не была особенно популярна в семидесятые. Но Житинского ценил знаменитый учитель лучших ленинградских поэтов и сам прекрасный поэт — Глеб Семенов. И девушкам его стихи нравились, что немаловажно. А когда я эти стихи стал у Житинского брать и показывать однополчанам (я тогда служил в армии в Питере), они неожиданно очень полюбили сначала его армейский цикл, а потом и любовную лирику. И когда некоторые его ранние стихи появились на страницах «Собеседника» — с опозданием на двадцать лет, — отзывы были восторженные. Может, время для грустной, непосредственной и ироничной лирики Житинского наконец пришло?

Во всяком случае, его дело было все это написать, зафиксировав уникальный, противоречивый и в то же время цельный душевный опыт. Он это сделал — а остальное зависит от нас, его читателей, которые с радостью и грустью смогут узнать в этих стихах себя.

Дмитрий БЫКОВ