Пловец (сборник)
Шрифт:
Дверь шкафа открылась. Соня вынесла на голове чью-то рубашку, вернула ее шкафу.
Анна спит в обнимку с камнем.
– Ты всегда ходишь с бабушкой на эти дела?
Никита не может отдышаться после поцелуя:
– Когда… ее зовут в ночь… Я… ее веду назад домой… Вильям… всегда остается с рожавшей…
– Вильям… он же за коровами, собаками, свиньями следит, лечит их…
– Да. У бабушки он учится… шаманству…
За стеной в соседней комнате раздался детский плач. Соня пошла на голос. На кровати лежит девушка. Рядом с ней дитя, только-только появившееся на свет. У постели
– И никакой боли?
Молодая мать, счастливая, качает головой. Американец отрывается от блокнота. Смотрит на Соню. Соня смотрит на американца. Кажется, что Вильям впервые увидел, разглядел красивую женщину. Он по-детски открыл рот.
Скрипят колеса велосипеда. Вдали глухо ухает филин. Старуха движется как сомнамбула. Никита несет черный камень.
Анна тихо говорит:
– Найди хорошего, доброго мужчину и сделай с ним дитя… То, что недоеной коровой обозвала, не обижайся: ты и есть недоеная корова…
– Я не обижаюсь… я и есть недоеная…
– Да, девочка, да. Повоевала – и хватит. Теперь найди мужчину, который тебя согреет… И ты оттаешь…
– Я такая оттаявшая, во мне все льется… выливается…
В лунном свете светятся Сонины волосы, глаза, губы… Никита пожирает глазами Соню. Она увидела взгляд мальчика, положила руку ему на голову. Так они движутся по ночному капустному полю.
– Рожать будешь – приду, боль твою себе возьму… Меня многие зовут, я не ко всем иду… к тебе приду… Заметила, как американец смотрит на тебя…
Соня подняла голову на луну, улыбнулась. Никита вздрогнул, споткнулся, выронил из рук черный камень.
Светит солнце. Вдоль гребня глубокого оврага идет Никита, рядом Марфа. Она поет мелодию из фильма «Серенада солнечной долины».
– Чата-нага-чучу…
В одной руке у нее ведро с выбитым дном, в другой – оловянная вилка. Вилкой по ведру выбивает ритм…
– Чата-нага-чучу…
Группа их сверстников сгрудилась у велосипеда, на котором сидит девочка, та, что падала в пшеничном поле с черным юношей из американской сельхозкоммуны. У девочки глаза завязаны черной тряпкой. Она тихо повизгивает:
– Разобьюсь… Не надо.
Подростки толкают велосипед со «слепой» к краю оврага. Внизу, на дне оврага, болото, через которое переброшена доска.
Мальчик с металлическими зубами спрашивает девочку:
– По жопе плетью двадцать ударов или болото?
– Но я не виновата…
– В библиотеке черный свою руку в твоих трусах держал… Я видел, Филатова видела, – говорит бритоголовый.
Филатова, девочка с белыми ресницами, подтверждает:
– Видела…
Велосипед столкнули вниз. Набирая скорость, он катится по крутому склону. Все смотрят, что будет… В болото грохнется или по доске проедет?.. Видно, что ему не миновать болота, но в последний момент кривое колесо делает зигзаг, и велосипед влетел на дощатый мостик. Общий возглас разочарования.
Бритоголовый мальчик кричит:
– Спаслась.
Мальчик с металлическими зубами:
– Смотрите,
– Прокатим? Эй, фашист!
Никита и Марфа остановились.
– Не трогайте его… он не фашист.
– Он не фашист… он Гитлер-гондон! Дай ведро!
Бритоголовый вырывает из рук Марфы ведро. Никита ударил бритоголового, но его в мгновение скрутили. Глаза завязали тряпкой. Подкатили велосипед. Бритоголовый накрыл голову Никиты ведром. Все хохочут. Руки Никиты привязали к велосипедному рулю. Столкнули со склона. Велосипед мчится вниз, к болоту.
– Влево, Никита! – кричит Марфа.
– Молчи, падла…
– Влево, Никита!.. – еще громче кричит Марфа.
Филатова ударила кулаком ей в нос. Проскочив доску по диагонали, велосипед сделал в воздухе большую дугу. С головы Никиты слетело ведро, а сам мальчик грохнулся в болотную жижу.
Раздается резкий телефонный звонок. Никита поднимает трубку:
– Да, Дэзи… Хорошо… Спускаюсь. Буду через двадцать секунд. – Никита вешает трубку, улыбается Александру: – Выйду на минутку. Машину надо переставить. Подъехали ремонтники, в нашем доме кондишен барахлит. Сполосну лицо – видно, что нализался… Я быстро… Тебе, наверно, надоела моя болтовня? Нет?
Никита вышел. Александр достает из кипы фотографий ту, где на плечах огромного, похожего на белокурого Тарзана американца сидят летчицы – Соня и Лейтенант. Александр всматривается в их лица. Прячет фотографию в карман. Потом снова вынимает, возвращает назад. Подходит к окну, смотрит на панораму Манхэттена. Берет телефонную трубку. Набирает номер. Слушает гудки. Включается автоответчик:
«Лу Бенсон нет дома. Если вы хотите ей что-нибудь сообщить, говорите…»
– Лу, я тебя люблю, – говорит Александр. – Даже если ты у своего француза, которого я вызову на дуэль и убью, даже если ты у него… все равно… люблю, Лу! Я в твоем доме, в квартире рядом с твоей. Придешь, позвони в дверь восемьсот семь…
Входит Никита. Улыбается. На голове сверкает золотыми узорами узбекская тюбетейка. Лицо человека, потрепанного жизнью.
– Еще по стопке? Да?
– Давай, – соглашается Александр.
Они выпили.
– Не умею я рассказывать…
– Где американец? Ты забываешь его…
В облаке пыли едет мотоцикл Вильяма Терентия Смитта. Вильям видит около озера самолет У-2. Остановил мотоцикл, спустился к самолету. Неожиданно в кустах, на песке, наткнулся на две фигуры: мальчика и женщины. Головы их прижаты друг к другу. Тела врозь. Кажется, целуются…
Вильям близоруко щурится, надевает очки:
– О, здравствуйте, чуть не наступил на вас. Я же слон.
Соня вскочила, словно ее кто-то ужалил, стала быстро собирать разбросанные на песке кожаные наряды. Ее большое красивое тело сверкает белизной, резкие движения доставляют удовольствие глазам мужчины, хоть он и близорук.
Вильям сел на гальку. Соня неудачно вдела ногу в штанину, запрыгала на одной ноге, упала. Разозлилась на себя.
– Хотите в цирк? Я приглашаю. Это тут недалеко. Бродячий цирк шапито. У них есть замечательный номер «Кто оседлает мула»!