Плотские повести

Поляков Юрий Михайлович

–  Я еще не знаю, чем все закончится…

–  Узнаете. Берете?

–  Беру. Думаю, может получиться неплохая повесть. А что вы с ней будете делать, с рукописью?

–  Сначала прочитаю.

–  И?

–  Сожгу.

–  Тогда я не буду писать.

–  Почему? Какая вам-то разница? Вы же получите свои деньги.

–  Может быть, вам все равно, как зарабатывать, а мне не все равно…

Поезд, полязгивая, начал тормозить. Теперь уже я отогнул занавеску: на освещенной платформе стояли два милиционера и женщина с огромным баулом, к которому был привязан большой плюшевый медведь.

–  Толик!
– негромко позвал Павел Николаевич.

–  Спит, -

предположил я.

–  Исключено.

И действительно - через мгновенье дверь отъехала в сторону и появился сосредоточенно-бодрый телохранитель.

–  Давай-ка организуй, пожалуйста, нам чего-нибудь легонького! Чтобы без эклектики… Сколько стоим?

–  Двенадцать минут.

–  Успеешь. Давай!

Толик ушел выполнять задание. Поезд остановился, а потом чуть подался назад.

–  Я пошутил. Я спрячу вашу рукопись, - после долгого молчания произнес Павел Николаевич.

–  Куда?

–  Догадайтесь!..

–  Попытаюсь.

–  А ведь я знаю, о чем вы еще хотите спросить.
– Он посмотрел на меня значительно.

–  О чем?

–  О том, как можно было после такого оставлять ее у себя, да?

–  Нет, как раз это мне понятно… Наверное, очень приятно - чувствовать себя укротителем!

–  Да, это упоительно! По той же причине люди держат в своих домах хищных зверей. Представляете, вы входите в квартиру, и о ваши ноги трется не какая-нибудь киска, которая купила бы «вискас», а самая натуральная рысь или даже пантера… Здорово, правда же?

–  А если в горло вцепится?

–  Во-от! Но ни один укротитель не верит в то, что его сожрут. Других жрут, а он не верит. И в бизнесе то же самое - у меня уж стольких друзей грохнули. А меня не грохнут. Только так. Иначе нельзя… Поэтому я и взял ее с собой в Майами. А ведь сначала не хотел. Как чувствовал… Но ведь она совсем ручной была. С парашютом ради меня прыгнула. Представляете - с парашютом! Вы когда-нибудь прыгали с парашютом?

–  Нет.

–  Вы несчастный человек. Хотите попробовать?

–  Нет.

–  Боитесь?

–  Ленюсь.

–  Вы инвалид лени! А вы знаете, куда лучше всего приземляться с парашютом?

–  Куда?

–  В постель к любимой женщине. А еще лучше, если и ты и она прыгаете одновременно и приземляетесь в одну постель!

–  Метафора?

–  Хренафора… Это - фантастика! Иначе я бы никогда не взял Катьку в Майами…

Дверь купе снова отодвинулась - и телохранитель поставил на стол две бутылки донского игристого:

–  Вот. Другого красного нет. Про французское и не слышали. Сказали: это вам не Москва зажравшаяся, здесь только водку пьют…

–  Ну что ж, - философски заметил Павел Николаевич.
– Такова Россия - смесь бургундского с донским игристым! Спасибо, отдыхай!

Толик вышел.

–  Замечательный мужик! Знаете, за что его из «девятки» поперли?

–  За что?

–  За то, что он Советский Союз развалил!

–  Не понял?

–  Объясняю. Когда Горбачев собрал всех президентов в Ново-Огареве подписывать союзный договор, Толик во время торжественного обеда торчал как раз в группе охраны. Выпил, понятно, малость, чтобы не очень противно было на всю эту сволочь глядеть. Они там, в «девятке», умеют так выпить, что со стороны ни за что не догадаешься. Профессионалы! И вдруг к Толику во время аперитива президент, кажется, Молдавии, если мне память не изменяет, Мирча Снегур привязался. Что-то ему не понравилось. Мол, не так смотришь, не так стоишь, Снегура тоже понять можно: был он какой-то там драный первый секретарь занюханного ЦК Молдавии - и вдруг сделался

аж президентом! Крыша у него и поехала. А Толик вместо того, чтобы прогнуться и повинова-титься, как это обычно делается, взял да изобразил лицом: «Иди ты лесом, Мирча!»

–  Что вы себе позволяете!
– закричал Снегур.
– Я - президент Молдовы!

–  А я капитан 9-го управления КГБ!
– вдруг брякнул Толик.
– Вас, президентов, как собак нерезаных теперь на просторах страны разбегалось, а капитанов «девятки» раз, два и обчелся!

Что тут началось! Все просто обалдели. Это ведь как если бы бронзовый матрос с маузером на станции метро «Площадь революции» вдруг заматерился! Это как если бы на Валтасаровом пиру на стене вдруг три страшных слова проявились: «Идите вы лесом!» Не было никогда такого раньше! У Снегура от возмущения сердечный приступ случился. Горбачев, чтобы его успокоить, тут же на банкете, кудахча, стал исключать Толика из партии. Три прибалтийских президента под шумок радостно чокнулись рюмочками, справедливо усмотрев в этом происшествии знак скорого распада проклятой империи. Кравчук от волнения забыл, как по-украински будет «независимость». Шеварднадзе, отпросившись якобы по малой нужде, побежал Гельмуту Колю звонить-докладывать. А Ельцин устроил скандал, заявив, что Толика специально Раиса Максимовна подослала…

В результате взволнованные президенты порешили, что проект нового договора еще сыроват, и постановили его доработать. Подпиши они тогда союзный договор - и история пошла бы совсем другим путем! А о том, что дальше случилось, во всех учебниках теперь написано. Снегур, вернувшись в Кишинев, ударился в крутейший прорумынский сепаратизм. Прибалты завыделывались. Хохлы захорохорились. Грузины завыстебывались. Белорусы забульбашили. Армяне закарабашили. Азиатское подбрюшье так и вообще охренело. А Россия совсем сбрендила и объявила себя независимой, как Берег Слоновой Кости.

Горбачев в сердцах после того случая разогнал «девятку», набрал новых людей - они-то его и сдали потом в Форосе. И распался великий Советский Союз. А Толика - этого в учебниках, разумеется, нет - исключили из партии и выперли с работы. Но об этом он не жалеет. Ему Советский Союз жалко. Пьет он редко, но как следует. И когда наберется - плачет. Честное слово, плачет и приговаривает: «Что я наделал! Что я наделал!»

Вот ведь как!..

Раскатистый вокзальный голос невнятно предупредил об отправлении.

–  Прямо сейчас придумали?

–  Кто знает, кто знает!
– заулыбался Павел Николаевич - и на его щеках появились ямочки.

Он облупил с бутылки фольгу, открутил и снял с горлышка проволочный намордничек - пробка хлопнула и как бешеная запрыгала по купе, отскакивая от стен. В этот миг поезд дернулся - и пенная розовая струя лишь со второй попытки и то не очень точно накрыла стаканы.

–  За что?
– осведомился Павел Николаевич.

–  Каждый за свое. Впотай… - предложил я.

–  «Впотай»? Никогда не слышал,- восхитился он.
– Отличное слово! Ты молодец! Хочешь, я возьму тебя к себе на хорошие деньги? Делать ничего не надо. Просто будешь раз в неделю заходить в мой кабинет и говорить одно какое-нибудь странное слово… Впотай! И все - больше ничего мне от тебя не надо. Ты понимаешь, люди, с которыми я каждый день общаюсь, говорят совсем на другом языке. В этом языке всего несколько слов, как у судьи на ринге. И все слова такие грубые и подлые! От них я никогда не слышал - «впотай!» А мне это теперь очень нужно. Катька тоже говорила иногда странные слова… Ну что ты молчишь?