Плотские повести
Шрифт:
– Вы тут не балуйтесь без меня! Нам с Катей поговорить надо. Мы скоро вернемся…
– М-да-а, - молвил временный поверенный, подслеповато глядя им вслед, - здорово ты это, Павлик, подстроил.
– Ничего я не подстраивал!
– Ну не надо! Своим-то не надо…
Разврат продолжился. Гоша и Тенгизик, проявляя непонятное постоянство, отыскали под столом свою тихо плачущую блондинку и возобновили надругательство. Один из официантов от всего виденного и пережитого свалился в обморок. Его унесли. Бурбон припал на залитую вином скатерть и душевно беседовал по-французски с головой съеденного угря. Я, выхлебав
Оргиевич и Катерина в ту ночь так и не вернулись…
– Ну и стерва она у тебя, - заметил временный поверенный, подозрительно протирая вернувшиеся к нему очки.
Мы ехали домой по пустынным парижским улицам. Было утро, и листва каштанов выглядела серой, как на черно-белой фотографии. Да и вообще весь мир был послеразвратно сер и тошнотворно пресен.
– Стерва, - согласился я.
– Но ты думаешь, ей сейчас с ним хорошо? Нет. Она не от этого тащится…
– А от чего?
– Не дай Бог тебе узнать!
Именно в то утро я начал смутно понимать, что истинное удовольствие Катька получала лишь в одном случае - когда видела разъяренное лицо мужика, орущего в бессильной злобе:
– Стерва! Я ненавижу тебя! Ненавижу!! В этом был ее настоящий оргазм, ради которого она могла подолгу таить в своей умной головке самые изощренные многоходовки, могла идти, ползти, красться к своей счастливой женской судороге месяцами и однажды добиться своего:
– Стерва-а-а!
10. ГОСУДАРСТВЕННАЯ ИЗМЕНА
На следующий день Второй Любимый Помощник, свежий и бодрый после утренней сауны с массажем, начал деловитый обход российской части авиационной выставки. В этом государственном муже, сосредоточенном, резко отдающем команды референтам, трудно было признать вчерашнего Оргиевича, начавшего со сметаны, а завершившего «бордельеру» в постели моей секретарши. Катерина была при нем, и по взглядам, которыми они обменивались, мне стало ясно: мерзавка выступила с показательной программой и по всем видам получила высшие баллы.
Я шел следом за ними, стараясь удерживать на лице счастливую улыбку кормилицы, выдающей свое дитятко замуж за хорошего человека. Но в душе, в душе была тоска, был ноющий нарыв, вдруг дергавший так, что в глазах темнело от отчаянья: «Как же я теперь буду без этой стервы, суки, гадины, предательницы, без этой трахательной куклы? Как я буду без нее?» У нее же в кулаке моя игла! Я и представить себе не мог, что мне будет так тяжело терять Катьку.
– Не переживай, Павлик, - успокоил, заметив мое состояние, временный поверенный.
– Вернется. У Оргиевича никто долго не держится.
Свита медленно двигалась вдоль стендов, пялясь непроспавшимися глазами на чудеса загибающейся российской авиации.
– А это еще что за прокладка с крылышками?
– скривился Второй Любимый Помощник Президента.
– А это, Владимир Георгиевич, - гнусно воспользовавшись моим состоянием, попытался влезть в разговор Братеев, - уникальная разработка, к сожалению…
– Что значит «к сожалению»? Что вы здесь все время ноете? И вообще я не тебя спрашиваю, а Павлика!
Я превозмог отчаянье, собрался с мыслями и стал обстоятельно рассказывать о наполовину придуманных успехах
– Павел мой друг, - он для наглядности даже положил мне на плечо руку.
– У нас с Президентом на него большие виды. Возьмем его в команду молодых реформаторов. Будешь мешать - удавлю!
Гоша и Тенгизик инстинктивно подались в сторону Братеева, на миг даже выпустив из рук все ту же несчастную блондинку, которую они с удивительным постоянством таскали с собой. Посмотрев на эту несчастную (а ей были не нужны уже никакие тройные гонорары - разве что на лечение), полагаю, многие русские девы, мечтающие в своих блочных халупках о выгодах древнейшей профессии, навсегда отказались бы от этой мысли и пошли работать шпалоукладчицами.
– Смотрите, - продолжал Второй Любимый Помощник, похлопывая меня по плечу, - вот у кого надо учиться. Парень в авиации четыре года, а о нем уже весь мир говорит! А вы… Куда вы годитесь? И не надо жаловаться на реформы. Да, стране трудно, но мы фашистов победили! Магнитку построили! Нам мужики нужны, пахари! А не временные импотенты и слюнтяи с депутатскими значками!
Братеев стал цвета хорошо вызревшего баклажана, а временный поверенный потупился. Ко мне же весело подвалили Гоша с Тенгизиком и, похлопав по плечу, еще хранящему тепло могучей ладони, сказали хором:
– Здорово, братан! Как оно, ничего? А то, Павлентий, давай к нам!
– и они кивнули на мелко трясущуюся блондинку.
Это простецкое предложение имело огромный смысл: по их понятиям, они как бы приглашали меня под свою гостеприимную и надежную крышу.
– Спасибо, мужики!
– с максимальной искренностью отозвался я и на всякий случай прослезился от благодарности.
Питекантропы удивительно чутки ко всякой фальши - и с ними надо быть предельно натуральным. А Катерина под ревнивыми взорами Оргиевича подошла ко мне и погладила по голове.
– Иди к нему!
– зашептал я.
– Ты же вчера мне запрещал!
– Иди к нему!
– зашипел я.
– Сука! Ненавижу тебя!
– Ну, если ты настаиваешь, дорогой… Кстати, он почему-то уверен, что я твоя жена.
– Все правильно.
– Но ведь мы не женаты!
– Если надо будет, поженимся… Иди к нему! Второй Любимый Помощник в сопровождении Катерины, свиты и нескольких еще более-менее сохранившихся после бурной ночи девиц отправился осматривать достопримечательности Парижа. А вечером ко мне в шале ворвался взбешенный временный поверенный. Он был так разъярен, что красненький носик его побелел, точно отмороженный. Я лежал на расстеленной перед камином искусственной тигровой шкуре. Полчаса назад от меня ушли две косоглазенькие специалистки по тайскому массажу. Вокруг на полу, словно шкурки убитых оргазмов, валялись использованные презервативы.