Плотские повести
Шрифт:
– Скоро вообще не на кого смотреть будет!
– Почему?
– Потому что нам надо развестись!
– Ты серьезно?
– Серьезно!
И его понесло. Ровным металлическим голосом, словно диктор, объявляющий войну, он говорил о том, что она не понимает его, что их совместная жизнь превратилась в пытку серостью, что ему нужна совершенно иная жизнь, полная планов и осуществлений, и что его давно бесит ее бесконечный риэлторский дундеж по телефону. Татьяна слушала его, широко раскрыв от ужаса глаза.
– Я все обдумал и принял решение, закончил Калязин
– Какое решение?
– Я хочу пожить один. Без тебя…
– Ну и сволочь ты, Сашка!
– прошептала Татьяна и швырнула в мужа носки, которые, не долетев, поплыли по воде.
– Уходи! Собирайся и уматывай!
Она выскочила из ванной, так хватив дверью, что осыпалась штукатурка.
Вытершись, расчесав влажные волосы и ощутив некоторое сострадание к оставляемой жене, Саша зашел на кухню. Татьяна плакала, уставившись в окно. Стекло от появления распаренного Калязина чуть запотело, и жена, продолжая всхлипывать, стала чертить на стекле мелкие крестики, потом, повернувшись, долго вглядывалась в его лицо.
– У тебя кто-то есть?
– спросила она.
– Н-нет… Просто наш брак исчерпан!
– Есть… Я догадалась. Молоденькая?
– Никого у меня нет. Просто я хочу жить один.
– Саша, Саша, - она подошла и ледяными пальцами схватила его за руки.
– Зачем? Не делай так! И перед Димкой неудобно… Он же только женился…
– При чем тут Димка?
– Ну-у, Са-аша!
– снова заплакала она, некрасиво скособочив рот.
– Я же не смогу без тебя… Что я буду делать?!
– Квартиры менять!
– бухнул он и подивился своей безжалостности.
– За что? За что мне это? Са-аша! Какой ты жестокий!… Саша… Ну, ладно… Пусть будет она. Пусть! Я не заругаюсь… Только не уходи!
– Я принял решение!
– повторил он, чувствуя, что от этого неуклюжего слова - «не заругаюсь» - сам сейчас расплачется.
На мгновение ему вдруг показалось: это и есть выход. Татьяна, гордая, ревнивая Татьяна разрешает ему иметь любовницу, в голове даже мелькнула нелепая картина тройственного семейного ужина, но уже был раскручен веселый маховик разрушения и сердце распирал восторг мужской самостоятельности, забытой за двадцать три года супружества.
– Саша!
– взмолилась она.
– Нет, я ухожу…
Жена побрела в спальню и упала на кровать. Когда зазвонил телефон, она даже не шелохнулась. Калязин снял трубку - и дрожащий старческий голос попросил позвать Татьяну Викторовну.
– Тебя!
– сообщил Саша.
Но она лишь еле заметно качнула головой.
– Татьяны Викторовны нет дома.
– Странно. Она сама просила меня позвонить… Это Степан Андреевич. Передайте ей, что я согласен постелить вместо паркета линолеум…
На следующий день он ушел рано, даже не заглянув в спальню. А в обед позвонил приятель-журналист и сообщил, что едет в Чечню.
– Чего ты там не видал?
– удивился Калязин.
– Командировка. Обещали автомат выдать. Мужская работа. Ты-то хоть помнишь тяжесть «акээма» на плече?
– Не помню…
–
– А можно без пошлостей?
– Можно, но скучно… Черномырдина на забывай кормить! Если похудеет, откажу от дома. Понял? Ключи оставлю, где обычно…
– Понял, спасибо!
– и, бросив трубку, Калязин метнулся в приемную к Инне.
– Сегодня едем в Измайлово!
– шепотом доложил он.
– Но мы там были позавчера!
– удивилась она, привыкшая к строгой еженедельности их свиданий.
– Открылись новые обстоятельства!
Девушка строго посмотрела на Сашу, вздохнула и стала звонить, отменяя примерку, назначенную на вечер. По пути Саша остановился у супермаркета и, делая вид, что не понимает ее недоуменных взглядов, накупил целую сумку разных вкусностей и вина. Черномырдину достался такой огромный кусок колбасы, что кот долго не мог сообразить, с какой стороны начать есть, а потом, налопавшись, круглыми желтыми глазами удивленно следил за ненасытными людьми, нежно терзавшими друг друга на скрипучем диване.
Когда Инна с обычной неохотой встала, чтобы идти в душ, Калязин тихо попросил:
– Не надо!
– Милый, но мы же не можем здесь остаться?
– Можем…
– Ты… Сделал это?
– Да, я сделал это!
– рассмеялся он и изобразил зачем-то идиотский американский жест: - Й-е-е-ссс!
– А она?
– Она согласна, чтобы у меня была любовница!
– Зато я теперь не согласна, чтобы у тебя была жена…
Сказав это, Инна посмотрела на него с той строгой неприступностью, какую напускала на себя только в издательстве.
– Ты останешься?
– жалобно спросил он.
– Завтра.
Одному на новом месте Саше спалось плохо, а вдобавок привиделась какая-то чертовщина: будто бы среди ночи вернулась Инна, тихонько легла рядом, и он стал нежно гладить ее в темноте, а потом вдруг с ужасом обнаружил, что от привычного шелковистого эпицентра нежная шерстка стремительно разрастается, покрывая все девичье тело. Утром он обнаружил рядом спящего Черномырдина.
К вечеру следующего дня Калязин заехал домой за вещами. Татьяна все так же неподвижно лежала на кровати и не брала трубку звонившего не переставая телефона. Казалось, она вообще за эти двое суток не вставала. На столе осталась грязная посуда, чего никогда прежде не было, а в пустой ванне так и валялись все еще мокрые носки.
– Я пошел!
– сообщил Калязин, заглянув в спальню с большой спортивной сумкой, с которой Димка, занимавшийся легкой атлетикой, ездил на сборы.
Но Татьяна даже не пошевелилась.
Инна ждала его в машине, и они помчались в Измайлово.
Но и в эту ночь уснуть им вместе не удалось. Иннина мать с отчимом уехали на юг и оставили на нее шестилетнюю сестру. В течение двух недель каждый вечер Инна уезжала от него, а добравшись до дома, звонила - и они говорили, говорили до глубокой ночи. О чем? А о чем говорят люди, для которых главное - слышать в трубке голос и дыхание любимого человека?