Плотские повести
Шрифт:
Но самым невыносимым было воспоминание о похоронах. Нинка не оставляла подругу ни на минуту. Вместе они собирали вещи, чтобы отвезти в морг. Варначева долго стояла, вздыхая, перед открытым стенным шкафом, где, словно в магазине, теснились бесчисленные костюмы убитого. «Сколько же нужно живому!
– подумала Лидия Николаевна.
– А мертвому - всего один костюм. Навсегда…»
В морге они встретили старшего сына Эдуарда Викторовича - Леню. Она никогда его не видела, но сразу узнала: на рабочем столе мужа стояла большая фотография, запечатлевшая всю их дружную и счастливую некогда семью.
– А кто вы, собственно, такой?
– возмутилась Нинка.
– Скоро узнаете!
– пообещал бородач.
В елоховском храме народу собралось немного: родственники, сотрудники и какая-то правительственная мелочь. Да еще несколько прихожан, узнавших, что отпевать будут «того самого», остались после утренней службы, перешептывались и рассматривали траурную Лиду с осуждением, а детей убиенного с сочувствием. Смысл перешептываний сводился к тому, что настоящая вдова сидит в сумасшедшем доме, а эта, в черном, так, приблудная.
Из Лондона на похороны прилетели также дочь и младший сын Эдуарда Викторовича, и Лидия Николаевна постоянно ловила на себе их гадливые взгляды. Красномордый все время что-то шептал на ухо Лене, а тот согласно кивал. Нинка сообщила, что навела справки: бородач - известный адвокат с роскошным имиджем и очень нехорошей репутацией.
Эдуард Викторович лежал в дорогом дубовом гробу, точно в огромной полированной шкатулке с откинутой крышкой. Серое лицо его было спокойно, а фиолетовые губы чуть искривлены в загадочной покойницкой усмешке.
Она вспомнила, как, выйдя из Лувра, они долго гуляли по весеннему Парижу и рассуждали о загадочной улыбке Моны Лизы.
– Ничего загадочного, - говорил Эдуард Викторович.
– Она тихонько изменила мужу и смеется над ним!
– Фу, как не стыдно!
– возмущалась Лидия Николаевна.
– При чем тут измена?
– Ладно! Вторая версия, - легко согласился он.
– Ее смешит совсем другое: мужчины поклоняются красивым женщинам, как богиням, а у богини в это время живот пучит…
– Ну и что?
– пожала плечами Лидия Николаевна.
– Античные боги страдали человеческими недугами и все-таки оставались богами, потому что были бессмертны…
– Что значит «были бессмертны»? У бессмертия нет прошедшего времени!
– Да, действительно глупо!
– согласилась она.
И вот сейчас, глядя на неживое лицо мужа, Лидия Николаевна вдруг поняла: у Моны Лизы тоже, оказывается, мертвая улыбка - и в этом вся разгадка…
Подошел деловитый батюшка и зарокотал привычной скороговоркой. Лидия Николаевна не вслушивалась в слова, неумело крестилась следом за матерью и вздрагивала всем телом, когда певчие подхватывали тоненькими голосами: «Покой, Господи, душу усопшего раба Твоего Михаи-и-ила!» Ей казалось, что отпевают не мужа, лежащего в гробу, а совсем другого человека с неведомым именем Михаил. Ведь она знала, чувствовала, принимала в себя только вот это теперь уже холодное
Когда прощались, она склонилась над мужем, но так и не решилась прикоснуться губами к бумажному венчику, прикрывавшему холодный лоб. Похоронили его на Новокунцевском кладбище между скромной могилой знаменитого физика и черномраморным обелиском, где в полный рост красовался широкогрудый улыбающийся браток, а на цоколе были выбиты слова: «Любим, помним, отомстим».
Живя у матери, Лида почти не выходила из квартиры. К вечеру, вернувшись с работы, Татьяна Игоревна рассказывала дочери школьные новости, потом садилась проверять тетрадки и тяжело вздыхала, горюя то ли над неистребимыми ученическими ошибками, то ли над жизнью, безжалостной и невосполнимой.
Как-то днем возле их дома остановились два джипа. Из одного вылез одетый в длинную шубу красномордый адвокат, а из другого выскочили плечистые ребята в меховых куртках. Лидия Николаевна была дома одна. Они ввалились в квартиру и долго с удивлением оглядывали невзрачную обстановку. Наконец адвокат достал из крокодилового портфеля пачку бумаг и вежливо сказал:
– Подписывайте!
– Что это?
– Подписывай!
– вдруг заорал он, багровея.
– А то подложим тебя к Эдику, чтоб не скучал!
Она подписала. После этого у нее остались только квартира на Зоологической и розовый джипик, да еще драгоценности, в разное время подаренные мужем.
В Москву Лидия Николаевна вернулась весной, когда улицы были уже почти летние, но в подворотнях дотаивал грязный снег. Она сидела дома и смотрела в окно на содержанок. Иногда заходила Нинка, беременная и озабоченная тем, что будущий ребенок может оказаться блондином, катастрофически непохожим на Рустама.
– Вот сволочь!
– ругалась Варначева.
– Сына ему подавай! То не хотел, а теперь приспичило!
– Кажется, бармен был крашеным, - успокаивала ее Лидия Николаевна.
Следствие все еще тянулось, ее постоянно вызывали на Петровку и выспрашивали, например, о том, куда мог бесследно исчезнуть служивший в охране Эдуарда Викторовича Константин Сухарев, бывший десантник и отец двоих детей. Она в ответ только пожимала плечами, мол, делами мужа не интересовалась и ничем следствию помочь не в состоянии.
Однажды, собравшись с силами, Лидия Николаевна съездила на кладбище. На обелиске братка появилось свежевыбитое слово «Отомстили!». Она убрала просевшую за зиму могилу и зашла в мастерскую - прицениться, сколько будет стоить памятник. Но ей ответили, что памятник уже заказан, и даже показали большую глыбу белого мрамора, из которого его скоро начнут тесать.
Возвращаясь с кладбища, Лидия Николаевна, повинуясь неодолимому желанию, остановилась в том же самом месте, на углу Воздвиженки и Арбатских ворот, вышла из машины и спустилась в переход. Там все было по-прежнему, только уголок, где прежде сидел Володя, теперь занимала художница в кожаной куртке, обмотанная ярко-зеленым в красных маках платком. Навстречу поднялся изнывающий без работы псевдо-Сезанн:
– Кого ищем, мадам?
– А где Володя?
– Какой Володя?
– Вон там сидел…