Плоть
Шрифт:
Она легла в постель, долго ворочалась, пыталась заснуть, перебирая в мозгу то, что узнала за день. Наконец она погрузилась в сон.
Проснулась она на заре, с петухами, весело и радостно вскочила с постели, тщательно почистила зубы, полюбовалась собой в зеркале, широко раскрыла рот и растянула губы, чтобы осмотреть десны, освежила бюст, неторопливо оросив его холодной водой, увлажнила волосы фиалковыми духами, аккуратно причесалась, сменила ночную рубашку на тончайшую батистовую сорочку, затянулась в корсет, нарядно оделась, отшлифовала, почистила, заострила и накрасила ногти.
При этом она не переставала думать о Барбозе, предвкушая мгновение, когда она увидит его, услышит его нежный и радостный голос, желающий ей доброго
Барбоза был уже немолод, спать подолгу ему не хотелось – достаточно было нескольких часов.
Он лег, решил почитать, но тщетно. Образ Лениты вставал между ним и раскрытой страницей. Он видел ее подле себя, самозабвенно созерцал ее в полубреду, говорил с нею громким, отчаявшимся голосом, откладывал книгу или газету, потягивался всем телом, переворачивался с боку на бок, засыпал, потом просыпался, чиркал спичкой, смотрел на часы, убеждался, что еще глубокая ночь, снова засыпал, снова пробуждался – и так до самого рассвета, пока не пришла пора вставать.
«Что же такое со мной творится?» – думал он. Восхищение талантами девушки, бесспорно превосходящими женскую натуру? Возможно. Но в Париже он долго работал с мадам Брюне, блистательно переводившей сочинений Гексли. С нею он анатомировал сотни трупов, с нею углублял свои познания в эмбриологии, уважал ее, восхищался ею, но никогда не чувствовал с ней того, что чувствовал рядом с Ленитой. Хотя некрасивой мадам Брюне тоже не назовешь – скорее, даже наоборот. Нет, это не было простым восхищением. А чем же, черт побери? Истинной любовью, имеющей целью соитие, это тоже не было – рядом с Ленитой он не ощущал ни малейшего вожделения, ни искры похоти. Когда-то ему суждено было пережить страсть, приведшую к нелепейшему браку,– но это все в прошлом. Он разошелся с женщиной, чей гений не давал ему спокойно жить. В определенном смысле он был довольно целомудренным человеком – к соитию стремился лишь тогда, когда ощущал, что неумолимая физиологическая потребность мужского организма грозит его здоровью. Этому он придавал не больше значения, чем отправлению любой другой органической функции. Так что же он чувствовал к Лените? Дружбой в истинном смысле слова, как у мужчины с мужчиной или женщины с женщиной, это не было – дружбы между людьми разных полов не бывает, если только они не перестали ощущать себя мужчинами и женщинами. Может быть, это идеальная, романтическая, платоническая любовь? Наверняка. Господи Боже, ведь это же курам на смех! Сентиментальные излияния в сорок лет, когда умственное развитие уже не допускает фантазий, когда борьба за существование умерщвляет иллюзии?
Все дело в том, что ему было невмоготу находиться вдали от этой девушки. Только возле нее он жил, мыслил, трудился и ощущал себя мужчиной. Он был в плену, он был повержен.
Глава IX
В Сантусе прогорел один крупный торговый дом. Полковник потерял на этом тысяч тридцать.
–?Это была сплошная обираловка,– сказал он, узнав новость.– С плантатора там последнюю рубаху готовы были содрать. Пришлешь, бывало, им хорошего, отборного кофе – а они его смешают черт знает с чем, а потом продают по дешевке. Мошенники, одно слово! И покупателей дурят, и поставщика морочат, фальшивые счета подсовывают – а ты знай стой да глазами хлопай, все равно ни черта не поймешь! И не только поставщика обманывали, а и посредника, и за перевоз по железной дороге недоплачивали, и правительству налоги тоже не целиком платили, и извозчиков надували, и маклеров, и комиссионеров, и экспортеров! Вот и доигрались – хотели себе навару, а сами прогорели, потому что нашлись честные люди, которые вывели их на чистую воду.
Решили, что на другой день Барбоза поедет в Сантус, дабы попытаться хоть что-нибудь спасти. После завтрака он долго беседовал с отцом, спорил, уточнял счета и условия переговоров, а потом сел на коня
Попрощавшись с Барбозой, Ленита ощутила вокруг себя пустоту, хотя знала, что разлука продлится от силы до полудня. Ее терзала мысль о другой разлуке – когда он поедет в Сантус.
Чтобы разогнать тоску, она решила сама собрать чемодан Барбозе, под предлогом, что рабыня это сделает кое-как.
Вслед за негритянкой, нагруженной бельем, она впервые вошла в спальню к Барбозе.
В глубине стояла узкая холостяцкая кровать, застеленная белоснежными простынями. В изголовье были положены подушки в белоснежных наволочках. Рядом с кроватью – ночной столик с мраморной столешницей, а на нем – серебряный подсвечник с огарком стеариновой свечи, серебряная спичечница и номер газеты «Диариу Меркантил». Рукою можно было дотянуться до обитого зеленою тканью письменного стола, на котором лежало несколько книг, письменные принадлежности, два револьвера, японский кинжал и фотография Сары Бернар. В изножье кровати стояла вешалка для одежды. По стенам, между умывальником и огромным комодом, висели бутыли в ивовой оплетке, охотничьи ножи и разнокалиберные ружья, морские пейзажи работы Пипера, Габермана, Гринера и Фрювирта. Шкаф, кресло-качалка и несколько жестких стульев дополняли обстановку.
Войдя, Ленита ощутила необъяснимое замешательство. Ее обуревал стыд, ей казалось, что она вдыхает непристойность в этих мужских апартаментах.
Покраснев от смущения, запинающимся голосом спросила она негритянку, где белье Барбозы.
Негритянка открыла комод, достала и сложила на кровати белые глаженные рубашки, потом мягкие фланелевые ночные сорочки, белоснежные льняные кальсоны, полотенца, разноцветные шелковые платки, шотландские носки.
Ненадолго отлучившись, Ленита поставила возле кровати большой, пузатый английский чемодан, на черной коже которого красовалась бумажная наклейка с надписью «Tamar, cabin». Расстегнув ремешки, она открыла чемодан.
Проложив одно из отделений тончайшим хлопчатобумажным полотенцем с бахромой и тщательно, как это умеют лишь юные девушки, Ленита принялась укладывать вещь за вещью, опрыскивая каждую духами «Виктория».
Среди белизны белья резко выделялись кроваво-красные и небесно-голубые шелковые платки, золотистые, бутылочно-зеленые и черные носки.
Негритянка вышла в соседнюю комнату за кашемировым костюмом, как ей велел Барбоза.
Ленита осталась в одиночестве. Снимая последнюю рубашку с кровати, она заметила на аккуратно застеленной постели чуть заметное углубление, а на подушке – едва заметную вмятину. После того, как кровать была застлана, Барбоза явно отдыхал на ней.
Бессознательно, машинально Ленита порывисто положила руки на мягкую перину, наклонилась и приникла к ней головой.
От подушки, смешиваясь с легким ароматом одеколона, исходил приятный, чистый, животный запах человеческого тела.
Ленита, вдыхая это легкое испарение, ощутила нечто подобное удару электрическим током. Ее терзала смутная тоска и жажда острых ощущений. В полуобморочном состоянии она ничком бросилась на кровать, зарылась лицом в подушку, стала жадно и торопливо вдыхать мужской запах и тереться грудями о жесткий бумазейный тюфяк.
Она ощутила почти то же самое, что в воображаемых гладиаторских играх,– пронзительное, бредовое, жестокое наслаждение, пробуждавшее сладостные воспоминания. И все же чего-то ей не хватало.
Она впилась зубами в батистовую наволочку, застонала, завизжала и судорожно забилась.
–?Ох! – вскрикнула вошедшая негритянка.– У вас припадок, хозяюшка!
Бросив на стул принесенные вещи, она подбежала к Лените, заключила в объятья и сильно встряхнула.
Ленита тут же пришла в себя. Она побледнела, дрожа всем телом, глаза у нее блестели, изо рта текла слюна, говорила она с трудом.