Плоть
Шрифт:
И он непринужденно воткнул цветок девушке в волосы.
Потом, отойдя на пару шагов, поглядел на нее и, с видом знатока наклонив голову набок, произнес:
–?Как идет этот красный цветок к вашим черным волосам! До чего красиво!
Взгляд Барбозы из-под полуопущенных век был таким ласковым, таким отеческим, а речь – такой мягкой, что Ленита не шелохнулась, чтобы воспрепятствовать дерзости. Она улыбнулась и спросила:
–?Значит, вы отлично себя чувствуете, успели отдохнуть с дороги, и головные боли вас не беспокоят?
–?Да нет! Дорога меня не утомляет, а мигрень прошла, и я забыл о ней. Хотите взять меня под руку? Прогуляемся
Ленита согласилась.
Моментально, словно под воздействием электрического разряда, ее чувства переменились – от мечтаний об идеальном мужчине до истеричного каприза, от антипатии к реальному позавчерашнему человеку, оказавшемуся в неблагоприятных условиях, до внезапно нахлынувшего теплого и спокойного чувства к Барбозе. Он показался ей необычайно добрым и родным, чем-то похожим на Лопеса Матозу.
Они долго гуляли и много беседовали. Говорили в основном о ботанике. Барбоза сказал, что в старом и новом свете природа различна, критически оценивал ту и другую, поделился собственными наблюдениями. Механической смене времен года в Европе он противопоставлял единообразное течение нескончаемой бразильской весны. Объяснил, что там преобладают леса, состоящие из какого-нибудь одного вида деревьев, что есть леса, где растут одни дубы, или одни каштаны, или одни тополя, тогда как здесь на небольшом пространстве соседствуют сотни семейств разнообразнейших деревьев, и часто две особи одного вида отдалены друг от друга на сотни метров. Уточнил, что в провинциях Минас-Жерайс и Парана исключение составляет лишь араукария бразильская, а также тропические пальмы, которых он перечислил целую тьму. Ленита слушала его с неподдельным интересом, проявляя глубокое понимание предмета и задавая дельные вопросы. Она цитировала одних ученых – таких, как Гарсиа д’Орта, Бротеро и Марций, и критиковала других, среди которых – Коррейа ди Мелу и Каминьоа, а также призналась, что по вопросу происхождения видов она – пламенная сторонница Дарвина, чьи радикальные взгляды разделяли оба собеседника.
–?А! – произнес полковник с порога, увидев, как они шествуют под руку.– Доброе утро вам! К черту печали! Этого, мои хорошие, я от вас и ожидал. Ну, пошли, пошли в дом, а то все остынет. Уж полчаса, как подали завтрак.
–?Да, отец! Сеньора дона Элена стала для меня сюрпризом, прямо-таки откровением. Я знал, что она хорошо воспитана и образованна, но думал, что так, как большинство барышень, особенно у нас, в Бразилии,– играет на фортепьяно, поет, немножко говорит по-французски и по-английски, чуть-чуть разбирается в географии – только и всего. Так вот, я ошибся – у сеньоры доны Элены обширнейшие познания, поразительная эрудиция и глубочайший, удивительно развитый ум.
–?Вы слишком добры ко мне, сеньор Мануэл Барбоза,– откликнулась Ленита, не скрывая, что польщена.
–?Послушайте, что я вам скажу. К чему все эти сеньоры да доны? Давайте попросту – Ленита, Мандука... Проще надо быть! Церемонии – это только для церкви, а мне на нервы действует, да и ревматизм от них разыгрывается. Пойдемте завтракать.
С этого времени Ленита и Барбоза не расставались – вместе читали, вместе размышляли, вместе гуляли, играли на фортепьяно в четыре руки.
В полковничьей гостиной они оборудовали электротехнический кабинет.
Четверка старых, неровных, покоробившихся стен стала пристанищем новейших приборов и инструментов, у которых яркий блеск полированной латуни сочетался с темнотой черных
Громадные лейденские банки, выстроенные в длинный ряд, машины Рамсдена и Холтеца, батареи Крюйкшенка и Волланстона, батареи Гроува, Бунсена, Даниэля, Лекланше; изящные батарейки из бихромата калия, катушки Румкопфа, трубки Гесслера, регуляторы Фуко и Дюбока, свечи Яблочкова, лампочки Эдисона, телефонные и телеграфные аппараты – все это принимало причудливые формы и было одновременно тусклым, прозрачным и сверкающим и многоразличными способами то поглощало, то преломляло, то отражало свет.
Потрескивал электрический ток, повсюду мелькали голубоватые искры, раздавались сухие хлопки и мелодичный звон колокольчиков.
Воздух пропитался острым, резким запахом азотной кислоты и озона.
Барбоза и Ленита, с головой ушедшие в научные занятия, самозабвенно ставили опыты, обменивались немногословными репликами, словно бывалые коллеги. Давали друг другу решительные указания. Случалось, что один из них внезапно топал ногой, хмурился, замахивался, лицо у него искажалось – что-то было не в порядке, и виновный карался легким толчком. Полковник наблюдал за ними, стоя в дверях.
–?Не комната у вас, а капище какое-то языческое,– говорил он.– Ударит когда-нибудь молния да испепелит всю эту вашу нечисть.
На настойчивые приглашения сына и Лениты увидеть воочию электрический свет в вакууме или разноцветное сияние в трубе Гесслера полковник неизменно отвечал решительным отказом. Его, мол, туда калачом не заманишь – пару раз ударило его током на телеграфной станции, и хватит с него.
На замечание, что электричество может сослужить хорошую службу при лечении ревматизма, полковник отвечал, что пусть лечится тот, кому охота, а ему такая медицина не подходит.
Когда научная любознательность Лениты касательно электротехники, прежде знакомой ей чисто теоретически, оказалась удовлетворена, они с Барбозой переключились на химию и физиологию. Потом увлеклись лингвистикой, занялись языками, особенное внимание уделяя греческому и латыни, переводили фрагменты Эпикура и «О природе вещей» Лукреция.
За учеными занятиями и беседами, за долгими прогулками время летело быстро. Вставали они чуть свет, а вечерами засиживались допоздна. Однажды негритенок, сходив за почтой, принес запечатанную сургучом посылку, содержавшую толстую книгу. Это оказалось изложение эволюционных теорий Дарвина и Геккеля, которое предпринял Виана ди Лима – бразилец, писавший по-французски. Ленита безумно обрадовалась такой приятной неожиданности. Они с Барбозой принялись за чтение тотчас после ужина, да так увлеклись, что не заметили, как солнце взошло.
Лишь когда пламя свеч померкло при первых лучах восхода, они опомнились. Вдосталь насмеявшись, они разошлись по своим комнатам, но спать им не хотелось. Позавтракав, они продолжили чтение.
Поздно вечером, пожелав спокойной ночи Барбозе, Ленита вошла к себе в спальню и стала раздеваться. Собравшись с мыслями и проанализировав свое душевное состояние, она сочла себя вполне счастливой, заметила, что испытывает добрые, нежные чувства ко всему, что ее окружает, что природа заиграла перед нею новыми красками. С некоторыми угрызениями совести почувствовала она, что понемногу забывает отца. Ночь казалась ей нескончаемой, до того она хотела снова увидеть Барбозу.